http://nachodki.ru/

Н.В.Федорова. Призраки и реальности Ямальской археологии // Российская археология, 2002, № 2. С.99-110

 

Полуостров Ямал до сих пор прочно удерживается в ранге «белого пятна» на археологической карте циркумполярной зоны Евразии и Америки. Американская Арктика, Гренландия, Фенноскандия, Кольский полуостров, северо-восток Сибири известны достаточно для того, чтобы дискутировать о частностях. На территориях Малоземельской и Большеземельской тундр зафиксировано большое количество памятников от эпохи камня до позднего средневековья. Полуостров Таймыр перестал быть «белым пятном» в результате выхода монографии Л.П.Хлобыстина (Хлобыстин, 1998). Ямал же по прежнему является по выражению В. Фитцхью[1] «призрачным берегом арктических древностей» (Fitzhugh, 1997). Между тем, археологические исследования, проведенные там в последние годы (1995-1997гг.) позволяют несколько рассеять эту «призрачность» и поставить ямальскую археологию на более или менее прочное основание из фактов анализа раскопочных материалов, радиокарбоновых и дендрохронологических дат, палеозоологических и палеоклиматических исследований.

Постановка проблемы: В статье я попытаюсь ответить на два вопроса:

1. Как появились наиболее «живучие» гипотезы в Ямальской археологии?

2. Как они согласуются с фактами, полученными в результате новых исследований?

По следам В.Н. Чернецова или о роли личности в археологии (20-е – 50-е годы).

Роль В.Н.Чернецова, как основателя Западносибирской археологии утверждена в науке, с констатации этого факта начинается почти каждая работа, касающаяся археологии любой части Обь-Иртышского бассейна или полярной зоны Западной Сибири. Нет сомнения, что им был заложен фундамент всех последующих построений, но поставлю вопрос иначе: какую цель он ставил перед собой, закладывая этот фундамент, создавая первую для Западносибирских древностей культурно-хронологическую схему? Внимательное изучение работ Валерия Николаевича приводит меня к мысли, что главными для него были этногенетические построения, а фундамент из археологических культур должен был служить лишь почвой для исторических корней культуры обских угров, которые он прослеживал вплоть до эпохи неолита. В результате, этнографические приоритеты определяли археологические выводы, а не наоборот, что было бы логичнее. Характерным примером является судьба его работ на полуострове Ямал.

История изучения Ямальских древностей, фактически, началась в 1928 году, когда руководитель экспедиции Уральского комитета Севера В.П.Евладов открыл первый археологический памятник на Ямале на мысу Тиутей (Моржовый мыс): «Я рассказал (Н.Котовщиковой - Н.Ф.) о моем открытии поселений сказочных людей «сирите» на мысе Тиутей. Это ее очень заинтересовало» ( Евладов, 1992, с. 207; на этот сюжет обратил мое внимание А.В.Головнев - Н.Ф.). 31 мая 1929 года член экспедиции научно-исследовательской секции Комитета Севера В.Н.Чернецов прибыл на мыс Тиутей с целью изучения этих поселений. Будущему основоположнику Западно-Сибирской археологии, в то время - студенту, было 24 года. В результате обследования района, а именно, части берега Карского моря и залива, образованного слиянием рек Тиутей-яха и Сер-яха, В.Н.Чернецов зафиксировал два археологических памятника: поселение и дюнную стоянку. Итоги этих работ, дополненные его изысканиями на самом севере полуострова на мысу Хаен, были опубликованы в 1935 году в статье «Древняя приморская культура на полуострове Я-мал» в журнале «Советская этнография». Впоследствии он еще раз остановился на них в своих капитальных трудах «Древняя история Нижнего Приобья» (1953) и «Нижнее Приобье в I тыс.н.э.» (1957). Статья 1935 года скоро стала известна не только в СССР, но и за рубежом, породив массу откликов и дискуссий. Выход в свет в 1974 году английского перевода основных работ по археологии Нижнего Приобья, принадлежащих В.Н.Чернецову и В.И.Мошинской (Chernetsov, Mozhinskaya, 1974), окончательно закрепили их точку зрения на древности Ямала в умах западных коллег. В отечественной же археологии авторитет В.Н.Чернецова был столь велик, что никому не приходило в голову анализировать основания его концепции.

Относясь с глубочайшим уважением к личности и деятельности В.Н.Чернецова, рискну, тем не менее, предложить критический разбор его данных о культуре древних обитателей Ямала. Необходимость такой работы давно назрела, так как проводимые нами в последние годы археологические работы на полуострове Ямал (памятники микрорайона Тиутей, городище Ярте VI) заставляют пересмотреть многие из его выводов. С этой целью позволю себе обратиться непосредственно к работам В.Н.Чернецова, а именно: его дневниковым записям лета 1929 года, опубликованным в 1987 году в издательстве Томского университета (Источники по этнографии Западной Сибири, Томск, изд-во Томского университета, 1987); статье 1935 года и вышеупомянутым публикациям в МИА-35 и МИА-58 (1953 и 1957 гг.). Для простоты восприятия факты будут сгруппированы по следующим сюжетам: 1) Что В.Н.Чернецов производил на мысу Тиутей: разведочные работы с ограниченной шурфовкой или более - менее стационарные раскопки? 2) Что он зафиксировал на поселении Тиутей-Сале: землянки, то есть остатки углубленных в грунт жилищ, выглядевших в его время как впадины, или следы наземных жилищ? 3) Анализ находок на поверхности и в культурном слое, в том числе, находок костей животных. 4) Незначительный сюжет об эполетообразной застежке, вызвавший неожиданно серьезный резонанс. 5) Некоторые вопросы интерпретации результатов.

Сюжет первый: разведка или раскопки? В.Н.Чернецов, как уже упоминалось выше, прибыл на мыс Тиутей 31 мая 1929 года. Не совсем ясно, сколько всего времени он там провел, так как трагическая смерть от скоротечной цинги Н.А.Котовщиковой, заставила его свернуть работы и срочно выехать на север Ямала. Последняя дневниковая запись с мыса Тиутей датируется 15 июня, а запись 17 июля (последняя из Ямальских) сделана уже в чуме самоеда Сэйко Ямал близ устья р.Тамбей, на противоположном берегу Ямала. К сожалению, точно восстановить события и даты, практически, невозможно, но можно представить их более или менее вероятную модель. Н.А.Котовщикова умерла 16 или 17 июня, вскоре после этого в ее временный лагерь прибыл К.Ратнер, также участник этой экспедиции. Надо полагать, что К.Ратнер постарался сообщить о случившемся В.Н.Чернецову как можно скорее, но у последнего не было рации, поэтому известие к нему, скорее всего, пришло с ближайшей фактории с оказией. Предположим, от момента события до получения В.Н.Чернецовым известия прошло 10 дней - это довольно маленький срок для Ямальской тундры 20-х годов. Следовательно, В.Н.Чернецов, вероятно, узнал о случившейся трагедии 25-27 июня, и выехал из своего лагеря 28-29 июня. 17 июля, как достоверно известно, он был на р. Тамбей. Сколько дней ему потребовалось, чтобы пересечь Ямал с запада на восток? По-видимому, временной отрезок чуть более двух недель, с момента его предполагаемого выезда до зафиксированного прибытия в устье р.Тамбей и был временем его пути. Для сравнения: маршрут от мыса Марре-Сале до р. Морды-Яха, который приблизительно вдвое короче расстояния от мыса Тиутей до р.Тамбей, он прошел более чем за 20 дней, с 23 августа по 13 сентября «на восьми нартах с легким грузом» (Источники, 1987, с. 50). Естественно, в устье р.Тамбей он пытался добраться так быстро, как это возможно, и, тем не менее, своих оленей у него не было, их нужно было брать в чумах у ненцев, ему необходимо было как минимум две нарты, для того, чтобы вывезти снаряжение и добытые материалы, и так далее. Словом, вряд ли будет ошибкой считать, что В.Н.Чернецов свернул свои работы на мысу Тиутей около 26-27 июня. Обратимся еще раз к дневниковым записям, которые доведены до 15 июня. До этого срока нет ни одной записи о раскопках на поселении. Более того, снег в этой местности сходит окончательно только в июле, а многолетнемерзлые почвы не протаивают в течении всего лета на глубину большую 15 - 20 см. от поверхности. Что и подтверждают записи в дневнике: от 1.06 «холм еще не совсем обтаял» (Источники, 1987, с. 110); от 2.06 и 3.06 «буран ююз, 3-5 баллов...», «сегодня буран еще сильнее...» (Источники, 1987, с.111). Только 7.06 В.Н.Чернецов еще раз посещает поселение: « холм почти обтаял» (Источники, 1987, с. 113). Запись от 9.06 «каждый раз, посещая (курсив мой - Н.Ф.) стоянку...» (Источники, 1987, с. 114), от 13.06: «зашел на холм...» (Источники, 1987, с. 116). Таким образом, до 15.06 упоминания о раскопках нет. В оставшиеся до отъезда 10-11 дней, учитывая ситуацию с многолетней мерзлотой, В.Н.Чернецов мог, в лучшем случае, разобрать несколько кочек из разрушенных ненцами фрагментов культурного слоя, и зачистить границы разрушений с целью выяснения его мощности. Тем не менее, в статье 1935 года он пишет именно о раскопках поселения на мысу Тиутей: « раскопки были произведены ...» (Чернецов,1935, с. 110). Да и весь контекст его рассуждений о конструкции жилищ и их отдельных деталях, приводил читателя к стойкому убеждению, что в основе его рассуждений лежат именно результаты раскопок сооружений. Лишь один раз он обмолвился: «Известие о внезапной смерти моего товарища по экспедиции заставило меня бросить начатую разведку (курсив мой - Н.Ф.) и выехать к месту ее смерти» (Чернецов,1935, с. 110). Представление о раскопках В.Н. Чернецовым жилищ на мысу Тиутей было настолько прочным, что никогда не подвергалось сомнению: « Им были открыты и раскопаны жилые комплексы на мысах Тиутей-сале и Хэйн-Сале.» (Предисловие к сборнику статей, посвященных памяти В.Н.Чернецова. Москва, 1973 г.) Между тем, этот сюжет представляется достаточно принципиальным, поскольку дает основание судить о надежности информации, сообщаемой В.Н.Чернецовым далее. Итак, кажется можно считать установленным, что В.Н.Чернецов не производил раскопок на Тиутей-Сале, ограничившись незначительными по объему работами: шурфовкой или зачистками обнажений культурного слоя.

Сюжет второй: землянки или наземные жилища? В статье 1935 года В.Н.Чернецов называет остатки жилищ землянками: «...группа из трех землянок расположена на краю берегового обрыва...» (Чернецов,1935, с. 111-112). И далее: «Характер землянок удалось восстановить лишь частично, так как они сильно были разрушены ненцами, неоднократно раскапывавшими их в поисках медных предметов. Можно лишь указать, что они были круглые, одна диаметром 7 метров, две другие несколько менее. В центре землянки помещался очаг. По окружности землянок можно обнаружить остатки вертикальных столбов, но конструкцию кровли восстановить не удалось...» (Чернецов, 1935, с. 112). Представление о том, что В.Н.Чернецов обнаружил на поселении Тиутей-Сале остатки углубленных в грунт жилищ , землянок, кочует из работы в работу, не вызывая ни у кого ни малейшего сомнения. Обратимся снова к дневниковым записям: «...я повернул на ВСВ по направлению к устью Сэр-яга, где в бинокль был виден обтаявший холм сиртя ма» (Источники, 1987, с. 110). И далее В.Н.Чернецов описывает почти ежедневные посещения этого холма, разрушения культурного слоя, случившиеся в результате «раскопок» производимых ненцами. В записи от 13.06 читаем: «В стороне от холма-3...» (Источники, 1987, с. 116). Кстати, на приведенной в статье 1935 года иллюстрации под названием «Землянка на мысу Тиутей-сале» (Чернецов,1935, с. 115, рис.3) сооружение выглядит именно как холм, а не углубление. История превращение холмов в землянки становится понятной, если вспомнить, что В.Н.Чернецов был учеником В.Г. Богораза и не только находился всецело под влиянием и обаянием его теорий, но и имел прямые инструкции поискать на Ямале следы древней культуры, ориентированной на морскую охоту. Найдя холмы, состоящие из культурного слоя, и не имея физической возможности провести их раскопки и разобраться в характере напластований, он посчитал их итогом разрушения жилищ типа подземных построек эскимосов, а сами напластования, достигавшие мощности 40 см - остатками кровли.

Здесь необходимо отметить следующее: почвенные условия в местной тундре таковы, что при снятии 20 см. верхнего слоя последующие слои тут же превращаются в мокнущую, иногда даже полужидкую субстанцию, требующую проведения дренажных работ даже только для разборки культурного слоя, не говоря уже о невозможности обитания на ней. Но В.Н.Чернецов был абсолютно уверен в том, что нашел следы углубленных жилищ. Более того, когда через много лет они с В.И.Мошинской раскопали жилище усть-полуйского времени в Салехарде (Мошинская, 1953), то в интерпретации его исходили опять же из пресловутой теории эскимосоподобия. Так, описав фиксирующуюся вдоль одной из стенок жилища канавку и посчитав ее дренажным сооружением (что, вероятно, совершенно справедливо), и далее приведя аналогии в конструкции построек у нарымских селькупов, автор статьи (и отчета) дальнейшие аналогии ищет на северо-востоке Азии: у айнов и чукчей. А затем следует весьма многозначительный вывод: «Очевидное (курсив мой - Н.Ф.) сходство в конструкции салехардской землянки с подземными жилищами северо-востока Азии является еще одним штрихом, характеризующим древнюю культуру Нижнего Приобья и близость ее с палеоазиатскими культурами северо-востока Азии» ( Мошинская, 1953, с. 182).

Сюжет третий: находки. Описывая кости животных, обнаруженные как на поверхности, так и в культурном слое, В.Н.Чернецов в статье 1935 года пишет: «Подавляющее количество костей принадлежало морскому зверю, преимущественно моржу, черепа которого можно найти вокруг землянок десятками. Кости сухопутных животных встречаются в значительно меньшем количестве». В работе 1957 г.: «Вокруг землянок можно было найти десятки черепов моржей.» (курсив мой - Н.Ф.) Цитирую дневниковые записи: «Что сразу бросается в глаза, так это обилие костей. С краю лежит несколько моржовых черепов (курсив мой - Н.Ф.), уже почти истлевших, а по всему холму разбросаны кости как ластоногих, так и оленей..., песцов, птиц (несколько лебединых) и обломок мамонтового клыка» (Источники, 1987, с. 110). Не менее интересную трансформацию претерпевают останки кита. Запись в дневнике от 8.06: «На самой середине холма нашел кусок китового уса» (Источники, 1987, с. 113), и далее, среди описания находок опять же упоминаются два фрагмента пластинок из китового уса. В статье 1935 г.: «Здесь были найдены остатки моржа, тюленя, кита, белого медведя, песца и северного оленя.» (Чернецов, 1935, с. 112). Наконец, в работе 1957 г. читаем «здесь найдены кости моржа, тюленя, кита, белого медведя, песца и северного оленя» (Чернецов, 1957. с. 193; курсив всюду мой - Н.Ф.). Поясню разницу. Находки пластин китового уса в культурном слое памятников Приполярья и Заполярья не редкость, даже если памятник удален от морского побережья, и ни в коем случае не являются свидетельством занятия морским зверобойным промыслом. Кости кита, даже если они не добыты в результате охоты, а являются остатками выброшенной на берег китовой туши, дают совершенно другой контекст культуры, тем более на Тиутей-Сале, где выброс туши по природным условиям весьма проблематичен. Итак, приходится констатировать, что резкое «увеличение» количества моржовых черепов по сравнению с дневниковыми записями, а также «появление» костей кита являются влиянием изначально заданной гипотезы о приморском характере культуры населения Тиутей-Сале. Небольшое недоразумение произошло и с находками на дюнной стоянке (второй памятник, найденный и обследованный В.Н.Чернецовым в районе мыса Тиутей, расположенный непосредственно на берегу Карского моря). В статье 1935 года после описания керамики читаем: «кроме перечисленных предметов на дюнах был найден кусочек листовой меди и обломок совершенно изоржавевшего железного предмета вроде ножа» (Чернецов, 1935, с. 111). Эти строчки отсутствуют в работе 1953 г. Опять же, умолчание довольно серьезное. Дело в том, что «кусочек листовой меди», вернее, фрагмент стенки медного котла, как и железный нож, никак не могли оказаться в материале памятника, который в 1953 г. В.Н.Чернецовым был отнесен к самому началу железного века, к доустьполуйскому времени.

Маленький сюжет об эполетообразной застежке, породивший значительные отклики и даже дискуссии, выглядит следующим образом. В.Н.Чернецов приводит в статье 1935 г. рисунок эполетообразной застежки пьяноборского типа и пишет следующее: «...бронзовые предметы, найденные ненцами в условиях, видимо, схожих с землянками Тиутей-Сале. Из этих предметов мне известны: бронзовая эполетообразная застежка пьяноборского типа с изображением медведя...» (Чернецов, 1935, с. 123). В дневниковых записях ситуация выглядит несколько иной: «В чуме Нюмзи Вануйты я увидал пояс с украшениями на нем, несомненно древнего происхождения... он сказал, что пояс не его, и он не знает, чей» (Источники, 1987, с. 61 - 62). Сюжет этот в контексте его рассуждений не имеет никакого значения, но, повторюсь, он получил неожиданно большой резонанс, о чем речь пойдет ниже.

Сюжет пятый: некоторые вопросы интерпретации результатов. В заключительной части статьи 1935 года В.Н.Чернецов приводит данные о приморской культуре из описаний путешественников ХУ1 - ХУП вв., касающиеся региона Баренцева моря, островов Варандея, Вайгача и Новой Земли. И делает окончательный вывод: «Итак, на основании раскопочного и литературного материала можно установить основные моменты, характеризующие древнюю культуру побережья Баренцева и Карского морей. Экономической базой этой культуры являлась охота, в основном на морского зверя, причем ряд данных позволяет говорить о высоком (так ! - Н.Ф.) развитии морского зверобойного промысла. ...Параллельно с этим следует отметить широкое бытование гарпуна, по типу схожего с палеоазиатско-эскимосским. О степени развитости морского промысла можно судить также по наличию кожаного каюка...» (Чернецов, 1935, с. 130). Во-первых, вызывает удивление упоминание гарпунов «палеоазиатско-эскимосского типа». Для эскимосских культур северо-востока Азии и севера Америки характерны поворотные костяные гарпуны, ничего похожего на которые в памятниках Ямала не встречено. В рисунках, иллюстрирующих материалы В.Н.Чернецова из раскопок (?) на Хаэн-Сале приведен обломок железного изделия, которое он считает обломком гарпуна, и которое может быть фрагментом наконечника стрелы типа срезень (Чернецов, 1935, с. 121, табл. Ш, 4). Об остальных он упоминает в тексте: «Во всех землянках найдены несколько наконечников гарпунов, все они более или менее однообразной треугольной формы» (Чернецов, 1935, с. 120). Даже если эти орудия и являлись фрагментами или наконечниками гарпунов, ничего общего с палеоазиатскими они не имеют. Во-вторых, система доказательств наличия культуры морских зверобоев строится по схеме: описывается некая сумма археологических фактов, далее приводятся этнографические данные, приблизительно с этой территории, без связи с археологическими фактами, потом, в результате, общая концепция создается, исходя из данных этнографии или письменных источников, а факты археологии служат, в лучшем случае, иллюстрацией к ней. Хорошим примером является история с каюками, которые перекочевав из записок путешественников ХУ1-ХУП вв., стали элементом ямальских археологических культур и одним из доказательств их «зверобойности».

Так создается призрак эскимосоподобной культуры с приморским типом адаптации. Довольно скоро этот призрак начинает свое победное шествие по Европе. В 1948 году выходит знаменитая статья Х.Ларсена и Ф.Рейни о возможных связях культуры Ипиутак и культуры типа Тиутей-сале, которую они рассматривают в качестве одного из возможных предков Ипиутака (Larsen, Rainey, 1948). Более того, они пишут: «Чернецовым (!) сделана еще одна не менее значимая находка - металлическая брошь или подвеска пьяноборского типа с изображением лежащей между передними лапами медвежьей головы. Ее присутствие на Ямале показывает, что арктические морские зверобои были как-то связаны с металлопроизводящими культурами более южных территорий (Larsen, Rainey, 1948, с. 158). А далее говорится о параллелях в искусстве культуры Ипиутак и Пермского звериного стиля, объясняемых родством первой с ямальскими морскими зверобоями (так незначительный, казалось бы, сюжет об эполетообразной застежке получает значительный резонанс). Статья таких авторитетов сильно укрепила позиции эскимосоподобия Ямальских древностей. В 1959 году Честер Чард попытался опровергнуть идею о западносибирских предках эскимосских культур: «утверждения в американской и другой западной литературе, что все...ямальские памятники содержали поворотные гарпуны, жировые лампы и остатки каяков не имеют каких бы то ни было оснований... простая утилизация ресурсов морских млекопитающих не соответствует эскимосской или иной подобной ей культуре» (Chard, 1959, с. 84). И далее: «...данные сибирской археологии...совсем не подтверждают перемещения Ипиутак или иной любой эскимосской культуры из Обского региона на Аляску.» ( Chard, 1959, с. 85). Тем не менее «призрак» остается на редкость живучим. В.И.Мошинская, 1965 г.: «...По форме хозяйства усть-полуйская культура близка к культурам прибрежно-материкового типа так называемой докитобойной стадии палеоэскимосов, представленных такими памятниками, как Ипиутак» (Мошинская, 1965, с. 41-42); Л.П.Лашук, 1968 г.: «...в землянках на мысу Тиутей-Сале в изобилии разбросаны кости моржа, тюленя, кита, белого медведя.») (Лашук, 1968, с. 192, курсив мой – Н.Ф.); Головнев, 1993 г.: « По археологическим данным на побережье Ямала в конце I - середине II тыс.н.э. существовали поселения оседлых (полуоседлых) охотников на морского зверя» ( Головнев, 1993, с. 43).

Подводя итог археологическому изучению полуострова Ямал в 20-е – 50-е годы, нужно констатировать следующее. Во-первых, В.Н.Чернецовым были сделаны первые шаги по изучению археологических памятников на полуострове Ямал. Он соотнес их с древностями таежного региона и включил в общую культурно-хронологическую схему эпохи железа, предложенную им для всей территории Западной Сибири. Это явилось несомненной заслугой В.Н.Чернецова, а его идея о родстве таежных и тундровых культур Западной Сибири отнюдь не утратила своей актуальности. Во-вторых, в литературе прочно утвердилась теория о существовании на Ямале в эпоху железа эскимосоподобной культуры оседлых морских зверобоев, которая в силу некоторой аксиоматичности восприятия наследия В.Н.Чернецова не только советскими и российскими археологами, но и нашими зарубежными коллегами, до сих пор, практически, никем не оспаривалась.

Время «сбора камней» (60-е – 80-е годы).

В 60-е годы пальма первенства в полевых исследованиях советских археологов постепенно переходит к работам в зонах новостроек, а изучение таких удаленных и – тогда еще – промышленно не осваиваемых районов, как полуостров Ямал, остается всецело уделом энтузиастов североведения. Отсюда небольшие объемы и определенная точечность (чтобы не сказать – случайность) их обследований и, в результате, отсутствие сколько-нибудь крупных обобщающих работ. Для сравнения: в это время появляется несколько таких работ, написанных на материалах культур таежной зоны Западной Сибири (Косарев, 1974, 1984; Могильников, 1987; Чиндина, 1977, 1984). В 60-е – 70-е годы на Ямале работали экспедиции ЛОИА АН СССР и МГУ под руководством Л.П.Хлобыстина и Л.П.Лашука. Л.П.Хлобыстин стационарных раскопок не производил, но обследовал разведками южные районы полуострова. На основании этих разведок им ( в соавторстве с Л.П.Лашуком) выделены культурные типы памятников эпох камня – раннего металла, а именно: йоркутинского типа на юго-западе Ямала, ортинской культуры в ее пернашорском варианте, тазовской и хэяхинской культур. (Лашук, Хлобыстин, 1986, с. 45-46).

Л.П.Лашук в 1961 году произвел стационарные раскопки на двух памятниках юго-восточного побережья полуострова в районе бухты Находка: жертвенном месте Харде-Седе и поселении Находка. В результате анализа материала из раскопанных памятников, Л.П.Лашук, упомянув большое сходство его с тиутейсалинским, выделил особую тиутейсалинскую культуру, распространенную, по его мнению, в Большеземельской тундре, на Ямале и далее, вплоть до р. Таз. По мнению Л.П.Лашука, выделенная им культура имеет очевидные связи с оронтурской культурой Обского бассейна (Лашук, 1968, с. 188). Далее он замечает: «ставить знак равенства между их (тиутейсалинским – Н.Ф.) хозяйством и хозяйством оседлых обитателей оконечности Чукотки не совсем правомерно… Создатели приполярной культуры типа Тиутей-Сале, Находки, Хэйбидя-пэдара были прежде всего охотниками на дикого оленя и рыболовами, кочевавшими в зависимости от времени года от границ тайги до морского побережья, где занимались также промыслом морских зверей» (Лашук, 1968, с. 192). Будучи этнографом по специальности и кругу интересов, Л.П.Лашук основное внимание в этой работе уделяет проблеме «сиртя» – ушедшему под землю народу ненецких легенд или «досамодийскому» «палеоазиатскому» населению Ямальских тундр. С этого времени ямальская археология становится на долгое время археологией сиртя (сихиртя). К сожалению, ни тема, ни объем данной статьи не оставляют мне возможности хоть сколько-нибудь углубиться в эту интереснейшую проблематику.

После почти десятилетнего перерыва, с середины 80-х годов приоритет в изучении археологических памятников на Ямале переходит к экспедиции Тобольского пединститута (ТГПИ) под руководством А.В.Головнева. Я бы рискнула назвать это время «героическим периодом» ямальской археологии. Действительно, небольшая группа исследователей, довольно скудно (на современный взгляд) экипированная, менее, чем за 10 лет открыла около 40 археологических памятников на всей территории Ямала от крайних северных до южных границ полуострова, в их числе такие, как необыкновенное для тундровых районов по мощности культурного слоя городище Ярте VI ( сводку памятников см. Косинская, Федорова, 1994). Благодаря им, археологическая карта Ямала как-то заполнилась, их данные позволили нам в дальнейшем делать выводы о времени и путях заселения полуострова человеком. Результаты работ этого коллектива воплотились, главным образом, в печатных работах и фильмах его руководителя А.В.Головнева, в которых история археологических древностей Ямала предстает в виде ярких, зрительных, запоминающихся эпизодов. Краткий итог был подведен им в учебном пособии «История Ямала» (1-е издание вышло в 1992 г., 2-е в 1994) и ряде статей (Golovnev, 1992, Головнев, 1998). К сожалению, как всякий «героический» период он имеет и вполне определенные недостатки – не всегда хорошо сняты планы памятников, иногда отсутствует фотофиксация, трудно привязать местонахождения на местности. Последнее, впрочем, скорее, отражает не субъективные недостатки исследователей, а объективную реальность тундры, где точная привязка памятников часто просто невозможна. Ими были проведены и стационарные раскопки нескольких памятников, в том числе уже упоминавшегося городища Ярте VI, расположенного в нижнем течении р. Юрибей. Мощный культурный слой и обилие находок из кости, дерева, кожи и других органических материалов сразу поставили этот памятник в разряд уникальных. Опять же скажу, к сожалению, экспедиция ТГПИ не остановилась на небольших по площади раскопках 1990 года, а исследовала приблизительно 23 площади памятника. Руководитель раскопа А.В.Соколков пока не представил в печатном (и даже в рукописном – за последние годы ) виде результаты работ, которые, боюсь, медленно, но верно превращаются в типичный археологический «долгострой», существующий ныне в виде великолепной, но – увы – лишенной контекста коллекции артефактов.

Попытки подвести итоги концептуального развития ямальской археологии за предыдущие 60 лет были сделаны в первой половине 90-х годов под эгидой ИПОС СОРАН в двух изданиях «Памятники древних и средневековых культур Ямала» (Матвеев, Зах, 1994) и «Ямал – знакомый и неизвестный» (глава 1 – «Археологическое наследие» написана А.В.Матвеевым, 1995 г). Толчком для написания этих работ послужили разведки в бассейне р. Морды-Яха, проведенные В.А.Захом в 1991 г., где им были обнаружены 6 памятников. В этих публикациях довольно подробно освещаются результаты исследований Л.П.Хлобыстина и Л.П.Лашука по созданию периодизации памятников эпох неолита - раннего металла, эпоха железа излагается по работам В.Н.Чернецова.

Более основательно итоги изучения археологических древностей Ямала были, между тем, подведены за рубежами России. В 1995 г. В.Фитцхью совместно со своим аспирантом С. Хаакансоном представили доклад на встрече антропологической ассоциации Аляски в Анкоридже, на английском языке статья опубликована в сборнике, посвященном Йоргену Мелдгаарду (Fitzhugh, 1997, p. 99 – 118), на русском языке в переводе А.В.Головнева она выходит в первом выпуске «Древностей Ямала» ( В.Фитцхью. «В поисках Грааля: циркумполярная теория и реалии Ямальской археологии», в печати). Автора статьи, естественно, прежде всего интересовал «поиск общеисторических и культурных связей между народами Арктики», который он назвал «давней и стойкой идеей циркумполярной антропологии и археологии» (там же). В. Фитцхью отмечает две альтернативные реконструкции хозяйственных систем у населения Ямала до ХУП в.: 1. Специализированная морская охотничья культура с постоянным круглогодичным проживанием на северном Ямале в местах с высокой концентрацией биоресурсов типа Тиутей-Сале, дополненная промыслом оленей и рыболовством в глубинных районах тундры (версия Чернецова -–Головнева). 2. Двойственная экономика, при которой одна часть местного населения занималась выпасом небольших оленьих стад и мигрировала между лесом и северным Ямалом, а другая вела оседлую жизнь, промышляя морского зверя и тундровую дичь на севере Ямала (версия Мошинской – Крупника) (Fitzhugh, 1997). Собственные исследования на Ямале в 1994 – 1996 гг. также приводят его к заключению о двойственном характере экономики ямальского населения в эпоху железа, когда часть населения пасет оленей и мигрирует вслед за стадами, часть оседло промышляет морского зверя и тундровую дичь на севере Ямала. «…очевидно, что до 1700-х годов на Ямале существуют как домашние, так и дикие олени, что ранние, или доненецкие поселения, были более оседлыми, чем современные, состояли из меньшего числа чумов и жителей (по 2 – 3 жилища на стойбище) и были приурочены к прибрежным и глубинным районам, которые до сих пор используются ненцами, однако редко заселялись более, чем на один сезон. Радиокарбоновые даты показали, что эта ранняя, более многообразная адаптация длилась более тысячелетия, прежде чем на рубеже ХУ – ХУ1 вв. появились исторические сведения о самоедах.» (Fitzhugh, 1997). Обращаю внимание на то, что статья была написана в 1995 г., до проведения нами совместных работ на археологических памятниках микрорайона Тиутей, после которых тезис об «оседлом населении, промышлявшим морского зверя и тундровую дичь на севере Ямала» несколько видоизменился.

Формирование современной источниковой базы.

В 1993 году была образована Ямальская археологическая экспедиция Института истории и археологии УрО РАН. В 1993 – 1995 гг. мы работали в Приуральском районе ЯНАО, изложение результатов наших раскопок на городище (жертвенном месте) Усть-Полуй и разведочных обследований рр. Полуй, Войкар, Сыня выходят за рамки этой статьи – территориально, поэтому здесь я не буду их касаться. На полуострове Ямал мы начали работать с 1995 года при поддержке двух программ: «Панорама культур Ямала» (заказчик – Главное управление культуры Администрации ЯНАО) и «Живой Ямал» (совместная программа с Арктическим центром Смитсониевского института, Вашингтон, США; заказчики - грант AMOCO Eurasia Corporation). За это время нами было проведено детальное обследование двух археологических микрорайонов – Тиутейского (Федорова, Косинцев, Фитцхью, 1998) и Яртенского (Брусницына, Ощепков, в печати), а также нижнего течения р. Щучьей, дельты р. Оби и района пос. Яр-Сале на юге Ямала (рис. 1). Было открыто около 30 новых археологических памятников, датированных временем от энеолита до позднего средневековья. Таким образом, в настоящее время на полуострове Ямал известно более 100 памятников археологии, самый древний из которых – стоянка Юрибей I, открытая в 1989 А.В.Соколковым, может быть отнесен к эпохе мезолита. Стационарными раскопками, кроме уже упоминавшихся исследований Л.П.Лашука, изучены поселение Тиутей-Сале I и городище Ярте VI. За это время вышли из печати свод Л. Косинской и Н. Федоровой «Археологическая карта Ямало-Ненецкого автономного округа» (Екатеринбург, 1994), монография Н.В.Федоровой, П.А.Косинцева и В. Фитцхью «Ушедшие в холмы». Культура населения побережий северо-западного Ямала в железном веке.» (Екатеринбург, 1998). Сданы в печать статья А.Г.Брусницыной и К.А.Ощепкова по результатам обследования археологических памятников Яртенского микрорайона (Древности Ямала, в печати) и ряд публикаций, написанных по материалам наших работ. Подготовлена к печати монография, посвященная проблеме формирования системы хозяйственной адаптации у населения внутренних тундр Ямала в XI – XII вв., в основу которой положены наши исследования 1995-96 гг. на городище Ярте VI. Созданы базы радиокарбоновых и дендрохронологических датировок, в их числе датированы оба раскопанных и несколько разведанных памятников. Обработан и обобщен огромный археозоологический материал, для стационарно раскопанных памятников получены результаты спорово-пыльцевого анализа, палеоклиматические и палеоботанические реконструкции. Таким образом, в настоящее время в распоряжении исследователей имеется достаточное количество вполне доброкачественного материала, пригодного для «закладки фундамента» ямальской археологии, или, с учетом местной специфики строительных работ, – забивания свай под будущее строение.

Некоторые выводы.

Этим фундаментом мне видится решение двух вопросов: 1. Время, пути и способы заселения человеком полуострова Ямал; 2. Формирование основных хозяйственно-культурных типов у населения Ямала. Впоследствии на этой основе можно будет решать и другие проблемы, в том числе такие дискуссионные, как проблемы этногенеза северосамодийских народов.

В. Фитцхью полагает, что сильная эрозия низких мерзлотных глинистых берегов Карского моря, размываемых сегодня и, очевидно, размывавшихся в течении тысячелетий, препятствовала сохранению памятников в этих районах (Fitzhugh, 1997, p. 99-118). К сожалению, мы пока не располагаем заключением геологов по этой проблеме, так что наши выводы о времени и способах заселения полуострова человеком носят предварительный характер. Тем не менее, двадцать поселений, расположенных к северу от р. Юрибей: десять открытых в 1989-90 гг. экспедицией ТГПИ, четыре памятника микрорайона Тиутей, поселение Хаэн-Сале, открытое в 1929 г. В.Н.Чернецовым, три памятника, обнаруженные разведкой А.В. Головнева и В. Фитцхью в 1994 г. на р. Се-Яха и два, найденные там же в 1999 г. А. П. и М.А.Зенько относятся к эпохе железа, причем ко времени не ранее рубежа эр, более же ранних памятников на территориях, севернее р. Юрибей пока не зафиксировано. Более или менее точные датировки имеет поселение Тиутей-Сале I, ранний комплекс которого и по археологическим и по радиокарбоновым датам относится к концу V – началу VI в. н.э. (Федорова, Косинцев, Фитцхью, 1998, с. 66). На сегодняшний день можно констатировать, что к рубежу эр полуостров Ямал был освоен только до широты р. Юрибей, а северные районы заселялись, начиная с этого времени. Ситуация выглядит понятной, если посмотреть на карту полуострова. Огромная протяженность равнинной тундры (около 600 км) и отсутствие рек, текущих в меридиональном направлении делают более раннее освоение Ямала весьма проблематичным. Оно, с моей точки зрения, становится возможным только после того, как было освоено транспортное оленеводство, так как только на оленьей упряжке можно было достичь северных территорий. Каботажное плавание на деревянных или кожаных лодках вдоль берегов Карского моря и даже Обской губы выглядит весьма опасным предприятием, и вряд ли могло быть постоянным фактором местной истории. Тем более, что несмотря на великолепную сохранность дерева в культурном слое раскопанных нами памятников, мы нигде не нашли никаких остатков, указывающих на употребление лодок их населением. В то же время, в материалах всех поселений присутствуют либо фрагменты нарт, либо их игрушечные копии. Хронологически первые археологические свидетельства использование оленьей упряжки мы обнаружили в комплексах городища (жертвенного места) Усть-Полуй, а именно, костяные части упряжи и снаряжения, которые раньше считались частями собачьей упряжи (Мошинская, 1965), полоз нарты (Федорова, в печати). Археозоологические определения костей собак из комплекса этого памятника свидетельствуют, что все обнаруженные там собаки принадлежат к мелкой, скорее всего, охотничьей породе, употребление их в качестве транспортных животных сомнительно. Основной комплекс Усть-Полуя датируется по дендрохронологическим датам I в. до н.э. (определение профессора С.Г.Шиятова), следовательно, наиболее ранние из имеющихся на сегодня свидетельств наличия ездового оленеводства относятся к этому времени. Но, по-видимому, климатические, а, возможно, и исторические условия первых веков нашей эры не слишком способствовали дальним странствиям населения низовьев Оби. Во всяком случае, пока самая северная керамика кулайского (саровского) облика так же известна на р. Юрибей (поселения Юр-Яха I, II, Ярте II, Юрибей III, возможно, Юрибей XV; Брусницына, Ощепков, в печати.).

Предварительный анализ расположения археологических памятников показывает, как мне кажется, совпадение его с современными маршрутами касланий. Позволю себе цитату из статьи А.Г.Брусницыной, К.А.Ощепкова: «В настоящее время рассматриваемая территория (нижнее течение р. Юрибей, Яртенский археологический микрорайон – Н.Ф.) активно используется коренным населением для проживания в весенне-летний период года. Здесь проходят маршруты касланий минимум трех бригад совхоза «Ярсалинский»….Летом по всей длине «юрибейского прогиба» стоят чумы ненцев на расстоянии 7 – 10 км друг от друга» (Брусницына, Ощепков, в печати). Конечно, степень изученности полуострова Ямал настолько неравномерна, что констатировать совпадение концентрации археологических памятников и мест обитания современных ненцев можно только для некоторых районов, но в виде гипотезы это предположение выглядит вполне вероятным. Итак, попробую сформулировать следующий вывод: освоение людьми полуострова Ямал в древности и, в частности, продвижение на его северные территории происходило по тем же путям, что и каслания ненцев в XIX – XX вв., которые мы можем проследить по сведениям путешественников, архивным данным и современному состоянию. Наибольшее количество археологических памятников, фиксируемое на юге полуострова (так, только в нижнем течении р. Малая Хадыта недалеко от пос. Яр-Сале Л.П.Хлобыстиным было открыто более 20 стоянок) соответствует местам «наибольшей оседлости» современного ямальского населения. Именно в дельте р. Оби концентрируется сейчас смешанное ненецко-северохантыйское население, в хозяйстве которого значительную роль играет рыболовство, по-видимому, бывшее одной из базовых отраслей хозяйства и у древнего населения этого района.

Изучение истории формирования хозяйственных систем у населения Ямала пока только начато. На наших материалах можно проследить их сложение в двух районах и только для эпохи железа. Необходимо отметить, что за исключением памятников самого юга полуострова, мы почти нигде не обнаружили хорошо выраженного культурного слоя. Боюсь, что это может послужить серьезным препятствием для реконструкции хозяйства у населения более ранних, чем железный век, эпох. Система адаптации населения прибрежной зоны на северо-западе рассмотрена нами в монографии «Ушедшие в холмы» (Федорова, Косинцев, Фитцхью, 1998). Позволю себе кратко повторить ее основные выводы. По нашим данным, поселение Тиутей-Сале I заселялось дважды: в VI - VIII и в XII – XIV вв. н.э. Системы жизнеобеспечения населения в оба этих периода были идентичны, поэтому остановлюсь на них суммарно. Сразу надо отметить, что никаких следов углубленных построек, а также разбросанных по поверхности костей или черепов морских млекопитающих мы не зафиксировали. Последнее, впрочем, возможно сильно скорректировано современным населением, в том числе и обитателями находящейся в этом районе полярной станцией «Моржовая». Остатки трех жилых сооружений, вскрытых нами на поселении (даты по радиокарбону – конец V – начало VI вв.; VI – VII вв.; XII – XIV вв. н.э.) представляют собой следы наземных жилищ, у которых был подправлен пол для придания ему горизонтальности. Пол сооружений дренировался обильным слоем древесных стружек и щепы. Кроме остатков жилищ, была вскрыта «производственная площадка», где, по-видимому, занимались обработкой шкур и дерева. Площадка функционировала в XII – XIV вв. н.э.

Основой системы жизнеобеспечения населения поселка во все периоды его обитания была охота на северного оленя, при значительном промысле водоплавающих птиц, белого медведя и моржа. Ловля рыбы, практически, не велась. Массовое скопление костей песца указывает на товарный характер его промысла в XII – XIV вв. Одним из основных занятий обитателей поселения Тиутей-Сале I была обработка дерева, о чем свидетельствует как количество готовых и находящихся в работе изделий, так и огромное количество щепы, употребленной для дренажа пола сооружений. Сырьем служили неограниченные запасы плавного дерева, сосредоточенные на побережье. Находки фрагментов тиглей и кусков разбитых бронзовых котлов позволяют констатировать наличие небольшой по объему, «домашней» металлообработки. Все данные, на основании которых можно судить о сезоне функционирования поселения во все хронологические периоды, свидетельствуют о теплом времени года. Таким образом, памятник был не постоянным обиталищем прибрежных добытчиков морского зверя, как считалось ранее, а сезонной (июнь – октябрь) стоянкой сухопутных охотников, использовавших здесь морские ресурсы в дополнение к традиционным для них источникам жизнеобеспечения. При этом она заселялась не промысловыми, преимущественно мужскими коллективами, а хозяйственно-семейными группами, включающими также женщин и детей. Об этом свидетельствуют находки большого количества игрушек, производство на месте керамики и товарная выделка шкур. (Федорова, Косинцев, Фитцхью, 1998, с.70-71). Материал памятника позволяет отнести его к западносибирскому кругу культур, что признавали и В.Н.Чернецов, и Л.П.Лашук (там же, с. 69). На теории «эскимосоподобия» ямальских древностей, основанной на представлении о существовании пояса сходных циркумполярных культур можно, наконец, поставить крест. В самом деле, наиболее яркие археологические воплощения «эскимосских» культур – культуры Российской Берингии и культура Туле севера Америки - демонстрируют совершенно иную модель жизнеобеспечения, чем мы фиксируем на побережье северо-западного Ямала. Главным их компонентом была охота на морских млекопитающих, что вполне отразилось в орудийном комплексе, устройстве жилищ и поселений, составе костных остатков из культурного слоя памятников (см. например: McGhee, 1984, Arnold, 1986).

Система хозяйственной адаптации населения внутренних тундр Ямала может быть реконструирована на материалах раскопок городища Ярте VI, расположенного на высоком мысу коренной террасы р. Юрибей в 20 км к востоку от фактории Усть –Юрибей. Основным занятием его населения его была охота на северного оленя и утилизация результатов этого промысла – 95 % костных остатков по определению П.А.Косинцева принадлежит именно северному оленю. Поселение обиталось в течении небольшого отрезка времени – самый конец XI – начало XII вв. н.э.( дендрохронологические даты С.Г.Шиятова, предложенные им на основании исследования стволиков ивы полярной: самая ранняя дата – 1071 г., дата образца с пола котлована раннего жилища - 1086 г., самая поздняя дата – 1106 г.; Шиятов, в печати) , в теплый сезон, по-видимому, с мая по октябрь. Причем, как и на поселении Тиутей-Сале I, его жителями были не мужские коллективы охотников, а хозяйственно-семейные группы, с женщинами и детьми: большой процент находок представлен детскими игрушками и женскими орудиями для обработки шкур. Восстанавливается, практически, весь цикл работы со шкурами оленей – от первичной обработки до выделки конкретных изделий, например, ремней. Нам удалось проследить пять периодов заселения городища, двум из которых соответствуют неглубокие котлованы под жилища, а трем – строительство жилищ без котлованов. По-видимому, первые два периода свидетельствуют о «лесном» опыте их строителей, мало применимом в условиях тундры из-за уже упоминавшегося выступания влаги и необходимости обильного дренажа при минимальных земляных работах. Пол жилищ первых двух периодов в соответствии с этой необходимостью был дренирован большим количеством веток полярной ивы и других растений, мхом, шкурами северного оленя.

Промысел велся недалеко от поселения, в культурном слое встречаются все части туши оленя, причем, мяса, по-видимому, было много – некоторые части туши просто выбрасывались, например, ноги, не всегда выбивался мозг из костей и т.д. Для охоты использовались собаки мелкой породы, похожие на современных ненецких оленегонок. Основным видом транспорта были оленьи упряжки, части которых, а также игрушечные нарты зафиксированы среди находок. Охотились с помощью лука и стрел, остатки которых обнаружены в культурном слое городища. Птиц ловили в том числе и сетями, несколько фрагментов которых сохранилось. Костей рыб, практически, нет, несмотря на то, что памятник расположен вблизи двух, в настоящее время богатых рыбой, пойменных озер.

Вышеупомянутый «лесной» опыт населения городища Ярте VI, выразившийся в сооружении котлованов под жилища, а также в создании оборонительных сооружений, приводит к интересному выводу: группа, оставившая этот памятник осваивала тундровые пространства самостоятельно, не опираясь на навыки предшественников. И к идее строительства наземных жилищ они, по-видимому, пришли тоже самостоятельно, так как, судя по составу находок, население, приходившее на это место в течении тридцати шести лет, было одним и тем же.

Один из главных вопросов, возникающих при изучении материалов городища Ярте VI, как мне кажется, следующий: только ли охотниками на оленей были его обитатели, или мы сталкиваемся с постепенным переходом к своеобразному окарауливанию стад, к какой-то первой фазе признания оленей, за которыми в течении нескольких десятков лет совершаются сезонные перекочевки, своими? Во всяком случае, результаты раскопок городища Ярте VI безусловно дают возможность проследить начало формирования того хозяйственно-культурного типа, который мы фиксируем у современных ненцев, удревняя его тем самым на несколько столетий.

Итак, очевидно, что основой хозяйственно-культурной адаптации населения полуострова Ямал в железном веке был симбиоз человека и северного оленя. Зафиксирована линия развития этого симбиоза от только охоты к охоте с использованием небольшого количества домашних оленей как транспортных животных, затем к окарауливанию стад и – в перспективе – переходу к оленеводству современного ненецкого типа. Уже в VI в. н.э., а может быть и раньше, сформировалась система и основные маршруты сезонных перекочевок хозяйственно-семейных групп людей за оленьими стадами. Вместе с тем можно выделить три варианта, различающихся между собой использованием «дополнительных» ресурсов в летнее время. Прибрежное население на берегах Карского моря и, возможно, Обской губы добывало еще и морских млекопитающих (моржа и тюленя), белого медведя, песца и водоплавающих птиц, занималось товарной обработкой плавной древесины и незначительной по объему цветной металлообработкой (характерный памятник поселение Тиутей-Сале I). Население внутренних тундр Ямала , концентрируясь в местах, где проводили лето наиболее крупные стада северных оленей, занимались исключительно добычей и утилизацией этих животных, производя некоторые изделия (ремни для упряжи и иных нужд) в том числе и для обмена (городище Ярте VI). Наконец, у населения, обитавшего в низовьях Оби и районах юга полуострова, прилегающих к Обской дельте, большую роль в хозяйстве играло рыболовство, в связи с чем это население вело более или менее оседлую жизнь (городище (жертвенное место) Усть-Полуй). Надо отметить, в конце концов, совпадение этой картины с хозяйственными вариациями, зафиксированными у современных ненцев Ямала. На мой взгляд, это является свидетельством достаточно длительного периода формирования систем хозяйственной адаптации в этом регионе. Таким образом, вопрос о том, являются ли северные самодийцы, и, в частности, ненцы, поздним пришлым населением на Ямале, как до сих пор считает большинство исследователей, в ближайшее время может получить совершенно иное разрешение.

Список литературы.
  • Брусницына А.Г., Ощепков К.А., в печати. Памятники археологии левого берега нижнего течения р. Юрибей. // «Древности Ямала», вып.1.
  • Головнев А.В., 1993. Историческая типология хозяйства народов Западной Сибири. Новосибирск, изд-во Новосибирского ун-та.
  • Головнев А.В. , 1998. Древний Ямал в контексте мифологии и археологии. ЭО, № 2.
  • Евладов В.П. , 1992. По тундрам Ямала к Белому острову. Экспедиция на Крайний Север полуострова Ямал в 1928 – 1929 гг. Тюмень: ИПОС.
  • Источники по этнографии Западной Сибири., 1987. Томск, ТГУ.
  • Лашук Л.П., 1968. «Сиртя» – древние обитатели Субарктики. // Проблемы антропологии и исторической этнографии Азии. М.
  • Лашук Л.П., Хлобыстин Л.П. , 1986. Север Западной Сибири в эпоху бронзы.// КСИА, Вып. 185.
  • Матвеев А.В., 1995. Ямал – знакомый и неизвестный. Тюмень: ИПОС.
  • Матвеев А.В., Зах В.А., 1994. Памятники древних и средневековых культур Ямала. Тюмень: ИПОС.
  • Мошинская В.И. , 1953. Жилище усть-полуйской культуры и стоянка эпохи бронзы в Салехарде // МИА № 35.
  • Мошинская В. И. Археологические памятники Севера Западной Сибири. // САИ. Вып. Д3-8.
  • Предисловие, 1973. // Проблемы археологии Урала и Сибири. М.
  • Федорова Н.В., Косинцев П.А., Фитцхью В. В. , 1998. «Ушедшие в холмы». Культура населения побережий северо-западного Ямала в железном веке. Екатеринбург.
  • Федорова Н.В., в печати. Олень, собака, кулайский феномен и легенда о сихиртя.// Древности Ямала.
  • Хлобыстин Л.П., 1998. Древняя история Таймырского Заполярья и вопросы формирования культур Севера Евразии. СПб.
  • Чернецов В.Н., 1935. Древняя приморская культура на полуострове Я-мал.// СЭ, №4-5.
  • Чернецов В.Н., 1953. Древняя история Нижнего Приобья. // МИА № 35.
  • Чернецов В.Н., 1957. Нижнее Приобье в 1 тыс. н.э. // МИА № 58.
  • Шиятов С.Г., Хантемиров Р.М., в печати. Дендрохронологическая датировка древесины кустарников из археологического поселения Ярте-6 на полуострове Ямала.// Древности Ямала.
  • Arnold Charles D., 1986. Thule Pioneers. // Occasional Papers of the prince of Wales Northern Heritage Centre. № 2.
  • Chard Chester C., 1959. The Western Root of Eskimo culture. // Congreso International de Americanistas. Actas del XXX111(Bajo el patrocinio del Coberno de costa Rica). Tomo 11. Lehman-San Jose, Costa Rica.
  • Chernetsov V.N., Mozhinskaya V..I. , 1974. The Prehistory of Western Siberia. Translated by Henry N. Michael. London, Montreal: Arctic Institut of North America/ McGheell – Queens University Press. 1974.
  • Fitzhugh William W. Searching for the Grail: Virtual Archeology in Yamal and Circumpolar Theory.// Publications of National Museum, Ethnographic Series.
  • Golovnev A.V. An Ethnographic Reconstruction of the Economy of the Indigenous Maritime
  • Culture of Northwestern Siberia // Arctic Anthropology. V. 29.
  • Larsen Helge and Rainey Froelich, 1948. Ipiutak and the Arctic Whale Hunting Culture.// Anthropological Papers of the American Museum of Natural History. Volume 42. N.Y.
  • McGhee Robert, 1984. Thule Prehistory of Canada.// Handbook of North American Indians. Volume 5. Smithsonian Institution. Washington DC.
Список сокращений:
  • ИПОС СоРАН – Институт проблем освоения Севера Сибирского отделения РАН
  • КСИА – Краткие сообщения Института археологии
  • ЛОИА – Ленинградское отделение Института археологии
  • МИА - Материалы и исследования по археологии СССР
  • МГУ – Московский гос. Университет
  • САИ – Свод археологических источников
  • СЭ - Советская этнография
  • ТГУ – Томский гос. Университет
  • УрО РАН – Уральское отделение РАН
  • ЭО – Этнографическое обозрение

* статья подготовлена при поддержке грантов РГНФ 97-01-00437 и РФФИ 98-06-80356

[1] В. Фитцхью (William W Fitzhugh) – директор Центра арктических исследований, департамент антропологии, Смитсониевский институт, США.

   
© Ямальская археологическая экспедиция, 2003-2017
Яндекс цитирования