Здесь нашел интересный обзор

Н.В.Федорова. Особенности раскопок в ямальской тундре или человеческий фактор в археологии.// Вестник Президиума УрО РАН. 2003

Н.В.Федорова. Особенности раскопок в ямальской тундре или человеческий фактор в археологии. Вестник Президиума УрО РАН. 2003
«О ты, начало
Прекрасного! Вот Север…»
Мацуо Басе
«Нехорошо зимой в тундре..»
Песня, которую любили петь у костра в конце 60-х

Ямальскую археологическую экспедицию Института истории и археологии УрО РАН все знают благодаря находке мумифицированных останков людей эпохи средневековья. Мы теперь прочно ассоциируемся с «теми, кто нашел мумий». Но это только один из эпизодов десятилетней истории, истории, которая началась на Крайнем Севере. И мумии – одна из наиболее ярких находок – кто же спорит, но не самое главное в том процессе, в результате которого на свет появилась ЯАЭ, не как «временное образование для проведения летнего полевого сезона, созданное согласно приказу директора Института», а как сообщество друзей, единомышленников, с которыми не страшно ехать в тундру или еще куда-нибудь, на которых всегда можно положиться и в поле, и в городе…

Почему-то юбилеи действуют на всех или почти всех одинаково – тянет подводить итоги и вспоминать, как же все началось и зачем мы все это делали? У Ямальской археологической экспедиции, если даст Бог и заказчик – администрация ЯНАО – в этом году десятый полевой сезон. Ну и вот, потянуло вспомнить. Правда, не знаю, надо ли это кому-нибудь еще, кроме нас самих?

Что может увлекать человека средней полосы, выросшего в относительно цивилизованных условиях, на Крайний Север? Воображение, помноженное на прочитанные книги, в которых Север предстоит мерилом высоких человеческих качеств, плюс явная или скрытая до поры до времени пассионарность. Именно этот коктейль проделывает с нами странные шутки, заставляя стремиться туда, куда вполне нормальные, трезвые люди не полезут ни за какие коврижки, а если и попадут волею случая один раз, то он и станет первым и последним. Важно, чтобы все нафантазированное тобой при первом же контакте с Реальным Севером не вошло в непримиримое противоречие, чтобы образовалась некая внутренняя связь, когда вдруг внезапно или не очень внезапно ты понимаешь – это твое, здесь тебе хорошо и интересно, несмотря ни на что.

Первый контакт состоялся без всякой предварительной подготовки, в ходе характерного для нашего института на рубеже восьмидесятых-девяностых эксперимента, называемого «Тюменской программой». Для меня суть не в ее содержании, а в действиях, сопровождавших ее создание. Наш институт тогда находился в возрасте крайней юности (он образовался буквально накануне – в 1989 г.) , да и средний возраст его ведущих сотрудников не превышал 40 лет. Нам казалось, что обычная академическая рутина не для нас, что нам нужна только пресловутая точка опоры, и мир просто завертится. В то время мы многое пробовали…

Итак, после двух суток путешествия по Великой реке, я, разумеется, имею в виду Обь, не очень романтичного и совсем не комфортного, потому что путешествовали мы на «Метеоре» по маршруту Ханты-Мансийск – Салехард, мы оказались в столице Ямало-Ненецкого округа. Описание компании, в которой мне довелось путешествовать – особый сюжет. Она, мягко говоря, была странная и вполне в духе нашей общеинститутской пассионарности: в ее составе были два выдающихся этнографа, два нормальных археолога, физик, работающий на Космос, почвовед и ботаник – специалист по водорослям. Причем, этнографы и один из археологов дальше никуда не собирались, четверым же остальным предстояло лететь в тундру, всем – впервые. В Салехарде мы подобрали еще двух коллег – археолога, для которого этот визит в тундру стал первым и последним, и палеонтолога, которого удивить ею было невозможно, потому что в отличие от нас, он ее знал хорошо.

Я плохо помню перелет, хотя не отрывалась от окон вертолета – было ужасно интересно, каков он, край света? А как бы вы на моем месте? Да в первый раз? Когда самого себя видишь немного со стороны – вот я какой молодец, куда забрался. Тот самый первый день в тундре на берегу р. Юрибей был совершенно замечательным. Светило солнце, дул легкий ветерок, вертолет не гасил винты. «Да тут как в Прикаспии» - сказал вышедший на минуту осмотреться мой начальник и коллега, уже много лет работавший в засушливых степях и полупустынях прикаспийской низменности. Что у него вызвало подобные ассоциации, затрудняюсь предположить. Он улетал обратно с этим же вертолетом. «Прикаспий» кончился уже назавтра, а еще через несколько дней вертолет со стажерами, отрабатывающими взлет и посадку по всем правилам и инструкциям, сел так, что винт его оказался на уровне пола наших палаток. Две из них разлетелись в клочья, а содержимое мы потом собирали по всей тундре, включая дензнаки, т.к. одна из взорвавшихся палаток принадлежала начальнику экспедиции и причине нашего визита на р. Юрибей Андрею Головневу. После этих событий наш быт принял совершенно нормальный "чумовой" оттенок, так как все жили одной семьей во взятой Андреем напрокат у геологов специально для гостей палатке-юрте, мылись гораздо реже, чем хотелось по причине недостатка топлива (в тундре дерево – одна из самых больших ценностей, это мы усвоили быстро и накрепко), ходили гулять за бугор, предварительно сосчитав всех представителей противоположного пола, использовали крайне полезный в санитарном отношении мох сфагнум вместо салфеток и так далее.

Отдельный сюжет – это, собственно, то, зачем мы сюда приехали, то есть раскоп. Он был непохож ни на что, виденное прежде. Знания того, как нужно поступать, методика, въевшаяся в плоть и кровь, здесь не работали – нормальному археологу трудно представить себе памятник, в культурном слое которого мало земли, но зато сохраняется все: кости, шкуры, волосы, дерево и многое другое, о чем даже не думаешь при раскопках где-нибудь на широте г. Сургута. Пришлось ломать свой консерватизм – и вот что интересно, через несколько лет мы выяснили, что также ломали свой консерватизм и представления о том, как «надо» обитатели этого поселения. Они, как и мы пришли из тайги, и хотели жить, как в тайге, потому что традиционно – значит правильно. Но они, как и мы, были все-таки пассионарны, следовательно легко обучаемы. И тем и другим понадобилось три сезона: им – чтобы понять - так как в лесу, здесь строить дома нельзя, а надо приспосабливаться, результатом этого стал чум – самое совершенное жилище в условиях тундры. Нам – чтобы научиться более или менее адекватно копать тундровые памятники и в какой-то степени понять, что и как делали здесь люди за тысячу лет до нас.

А тогда – в первый раз – все было необычным, пока еще чужим настолько, что даже не возникало вопросов. Те, кто занимается наукой, меня поймут – вопросы возникают только на определенном уровне познания, а не тогда, когда твой багаж представляет собой чистую доску. Я помню, как светлыми ночами в нашей юрте Андрей Головнев и Павел Косинцев «гоняли оленей», то есть обсуждали проблему, которой уже более ста лет – откуда есть пошли ненцы со своим оленеводством. А мне хотелось спать, потому что наконец, впервые за день, я согревалась, и еще потому, что я не понимала, кто прав, а кто нет в этом споре или, вернее, тогда еще не споре, а обсуждении всех «за» и «против» саяно-алтайской и других гипотез происхождения оленеводства. На раскопе днем все шло своим чередом: становились понятны частности, например, что это еще не окончательный пол, а лишь прослойка песка между полами жилища, или что это не просто торчит из слоя суковатая деревяшка, а к ней тысячу лет тому назад привязывали какое-то животное, Павел, это чье…у палки? Ах, собачье, значит оленегонки? Или транспортные? Именно тогда был усвоен вполне научный термин для этой категории артефактов – копролиты, и именно тогда мы поняли всю их научную значимость: в настоящее время тщательно высушенные и завернутые по отдельности они бережно сохраняются в музее Института экологии растений и животных УрО РАН. К зачищенному с великими трудами профилю подходит почвовед с ножом, и я немедленно покрываюсь холодным потом, так и есть: «Наташа, а что это за слой у вас» – спрашивает он, расковыривая всю красоту, которую еще не успели ни сфотографировать, ни зарисовать. Двое представителей естественных наук копают шурфы именно за тем бугром, куда мы все дружно гуляем – жизнь еще более осложняется, потому, что теперь обычные считалочки не срабатывают, «забугорье» обитаемо постоянно. Леша находит не помню какой – пятый или десятый слой подновления рва и приходит греться ко мне в раскоп, потому что у меня глубоко, и ветер не дует, зато запах! Оттаивающая органика напоминает конюшню незабвенного царя Авгия не только запахом, но и видом, и ощущением чего-то мокнущего под ногами. «Тексотропия» – изрекают наши почвоведы. Ну вот, уже полегче стало, главное же – все объяснить. «Пошел я, - говорит Леша – уж очень у тебя воняет, у меня на обороне все-таки ветер». Саша Соколков, археолог из Тобольска, собственно, ведущий раскоп, в кроличьей ушанке с распущенными ушами выглядит мучеником, ждущим неотвратимого и скорого конца. Господи, ну зачем я сюда прилетела, что мне здесь нужно, спрашиваю я себя.

И с огромным удивлением обретаю себя же здесь же на будущий год. У нас – женской части экспедиции - замечательная палатка, польская, где-нибудь в Курганской или Челябинской области летом ей просто цены нет. А тут алюминиевые конструкции ночью от свежего ветерка просто завязываются в узел, и пробуждение напоминает сюжет из «Троих в лодке» – помните, прелести ночевки под открытым небом в плохую погоду? Раскоп продолжает удивлять – нашли фрагмент кожи или замши, вынимаем его целый день, по сантиметру, отколупнем немного и ждем, когда дальше оттает. Стремление сделать его (раскоп) академически красивым, а следовательно более научным, кончается тем, что все становится «как вчера» – натянутая над культурным слоем сетка с ячейкой в 50 см для более точной фиксации остатков сооружений и обнаруженных артефактов принимает под напором все того же свежего ветерка любые очертания, кроме квадратных, как надлежало бы. Теоретические проблемы все также далеки от меня и неясно, смогу ли я когда-нибудь «гонять оленей»?

Неясно – смогу ли, но вот, что захочу – это уже очевидно, потому что на будущий 1993 год я еду в Салехард уже в качестве начальника собственной экспедиции по хоздоговору, заключенному с городским Советом народных депутатов, последнего, как стало вскоре ясно, созыва – и ничего удивительного в любви депутатов к археологии, просто уже начинали готовиться к 400-летнему юбилею города. Первый год раскопок на знаменитом памятнике, называемом городище Усть-Полуй. Это вам не тундра, это раскопки в городе. Удовольствие много ниже среднего. Обед, в смысле, еда, всегда начинается одинаково – стоит взять ложку в руки, как являются гости, желающие посмотреть раскоп, что-нибудь спросить, и вообще – поговорить. Соратники, ухмыляясь, приступают к еде, начальник экспедиции - к исполнению прямых обязанностей, т.е. делает «паблисити». И кого только мы в этот первый год не видели: флот, чиновники, наробраз, итальянские предприниматели, норвежские журналисты…О, журналисты и наши, и не наши нас полюбили сразу и навсегда – летом так мало событий, а тут нате вам, раскопки, добираться можно без вертолета, на городском автобусе, и всегда встречают с улыбкой. А уж там вымученной или нет – это никого не касается. Все было необычно в тот первый сезон на Усть-Полуе: наша компания, через год или два названная «Ямальской археологической экспедицией», состояла из начальника - меня, заместителя Ольги Малоземовой, двух студентов биологов Миши и Насти, причем Насте исполнилось 18 лет как раз этим летом, двух молодых археологов – Ани, работавшей тогда в УрГУ и Жени - сотрудника музея из Салехарда. Словом, крутая команда, а главное – очень молодая, за исключением начальника экспедиции, который (ая), впрочем, чувствовал себя тоже где-то на уровне «до 30». Если к этому добавить, что жили мы в железной бочке-балке на барже, к которой постоянно причаливали очень различного водоизмещения суда, так что выплески горячего супа на руки и одежду уже событием не считались, что на этой барже постоянно толокся народ – от флотоводцев до местных полубомжей, пришедших половить рыбку, и вся эта толпа дружно интересовалась – чем мы тут занимаемся?, что копали мы ни много ни мало памятник, известный во всем мире по своей коллекции, но абсолютно не понятный по своей структуре и характеру, словом, если добавить еще много чего, то станет понятно – сезон был продуктивный и нескучный. Коллекция находок действительно превосходила все, что мы могли представить себе – такого количества великолепной резной кости нигде и никогда еще не находили. При полном отсутствии сколько-нибудь читаемых следов жилых сооружений и насыщенности культурного слоя органикой и прочими остатками. Мы предположили тогда, что памятник не столько городище, а может быть совсем не городище, а крупное межплеменное жертвенное место, святилище, а ров и вал, которые зафиксировали здесь наши знаменитые предшественники – В.Н.Чернецов и В.И.Мошинская – не столько отгораживал «свою» территорию от враждебного, «чужого» окружения, сколько ограждал «священную» землю от «профанной». Мы-то этих вала и рва уже не застали – на их месте был построен спорткомплекс «Авиатор». Впрочем, рассказывать про Усть-Полуй можно бесконечно, на любую тему: сам памятник, культурный круг, к которому он принадлежит, история изучения, современное состояние и т.д.

Мне кажется, именно тогда, в наш первый полевой сезон впервые появилось то, что стало впоследствии главным качеством экспедиции, как цельного организма, тем, что сцепляет, держит всю конструкцию – глубокий интерес к делу у всех, независимо от возраста и профильного образования, ощущение этого дела как своего. Это способствовало формированию постоянного коллектива – на мой взгляд, одно из наших важнейших достижений. Иначе для большинства нынешних членов ЯАЭ полевые работы на севере стали бы всего лишь одним романтическим эпизодом, и не было бы теплого ощущения большого семейного дома, которое охватывает меня каждое лето, когда мы приезжаем на место раскопок.

Весной или осенью после нашего отъезда бочку-балок утопили вместе с баржой, следующие два сезона нам пришлось жить на втором этаже исторического здания гидропорта: очень удобно, раскоп прямо под окнами, подушки не нужны, так как пол настолько покат, что спишь в наклонном положении – важно лечь головой куда надо, воду привозят на машине и хранят в бочках внизу, на первом этаже здания, но мы пользуемся полуйской водой из реки. Над нашей квартирой небольшой балкончик, с которого в ясную погоду хорошо смотреть на горы Полярного Урала и разлив Оби при впадении в нее Полуя (сейчас балкончика уже нет – упал). В 1994 г. мы впервые знакомимся с нашими будущими коллегами по раскопкам на долгие три года – американцами Биллом Фитцхью и Свеном Хаакансоном. Их привел к нам Андрей Головнев, они с ним вместе должны были отправляться на р. Сеяху на Ямал. Билл тогда показался нам воплощением типичного американца – высокий, худой с обильной седой шевелюрой, в ковбойской шляпе (он ее впоследствии где-то утопил) и абсолютно не говорящий по русски. Свен - алеут с острова Кодьяк и вдобавок аспирант Гарварда. Он пытался говорить по русски, иногда получалось смешно, потому что он учился с лету, в том числе и на улице.

Следующий год – 1995. Мы снова летели в тундру, после месяца раскопок на Усть-Полуе. Причем предстояло пересечь почти весь полуостров по весьма замысловатому маршруту: Салехард – Новый Порт (там мы должны были подобрать четырех членов экспедиции: Андрея, Билла, Свена и Костю – большого человека с Ямала, бывшего когда-то студентом Андрея Головнева, а потом служившего директором музея в поселке Яр-Сале) – северо-западное побережье. В тундру хотелось увезти все, потому что там ничего нет – ни апельсинов, ни колышков для палаток. Апельсины впоследствии были употреблены для приготовления пиццы – до сих пор вспоминаем, как мы на берегу Карского моря на полярной станции «Моржовая» ели пиццу с апельсинами. Колышки, сделанные из старой мебели, в том числе и из ценных пород дерева, честно выдержали два сезона, как и сами палатки. На самом деле, мы должны были, как минимум, взять все для раскопа и камералки, еду из расчета 15 человек на полтора месяца, личные вещи, палатки, спальные мешки и т.д и т.п. «Перегруз, однако» – мрачно констатировал командир экипажа вертолета в аэропорту г. Салехарда, - «А что, вы еще кого-то брать на борт будете в Новом Порту?» «Да всего только трех, нет, четырех человек с личными вещами». В Новом Порту наши четверо нас уже ждали… с тракторной тележкой, забитой до отказа. «Так…» - изрек пилот, - «полетим низко, чтобы падать если, то ближе». Загрузились под крышу и полетели – низко-низко. Я от страха заснула и проснулась только тогда, когда вертолет садился на северо-западном побережье полуострова, около полярной станции «Моржовая». Мало кому известно, что эта безвестная полярная станция была одним из рубежей государственной границы РФ, имеется в виду ее северная граница. Нет, там не было погранвойск, ближайшая застава находилась в 40 км южнее, в поселке Харасавей. Но пограничники время от времени совершали объезды территории: руку правую потешить, рыбку половить, проверить, все ли спокойно. И, как назло, именно в этот день – приехали. А тут мы со своим российско-американским диалектом и без предупреждения. После долгих переговоров, начавшихся с предложения всех немедленно прямо сейчас забрать в каталажку, нам разрешили передвижение по маршруту раскоп – полярная станция, и никаких прогулок по тундре! Честно говоря, мы немного все-таки гуляли, но немного – уставали очень. Тем более, что американцы задали совершенно дикий темп работы. Нет, они просто работали и никого с собой не звали, например, сразу после обеда, когда хотелось полежать в тепле. Но не могли же мы лежать, когда эти янки пахали! И мы тоже выходили на работу сразу из-за стола. Памятник сначала произвел впечатление удручающее – узкая полоса останца, разрушаемого с двух сторон, внизу – снег, не растаявший в июле, еще ниже вода такого цвета, что противно было даже думать о возможности в нее попасть, а выше такой ветер, что это попадание в воду вполне могло состояться и без желания с твоей стороны. И очень холодно, так холодно, что р. Юрибей вспоминалась как земля обетованная. Билл с Андреем поставили палатку на раскопе, которая нас буквально спасала – каждый час мы грелись и пили что-нибудь горячее – в палатке стоял маленький примус. Потом стало интересно, потом мы начали даже спорить, потому, что Билл искал здесь протоэскимосские культуры, а мы их не видели, а видели наземные жилища охотников на оленей. В слое этого почти полностью разрушенного памятника мы нашли замечательные вещи, в числе которых было много детских игрушек, полоз нарты, олений налобник. Мы многому научились у американских друзей. Надеюсь, они тоже чему-то научились у нас, во всяком случае, по материалам раскопок 1995 г на поселении Тиутей-сале (что значит в переводе с ненецкого – Моржовый мыс) вышла наша книга совместно с Биллом и Павлом Косинцевым, который, хотя и не был с нами на Тиутее, но обрабатывал всю многочисленную коллекцию костей с него. Кстати, отраженных в названии и памятника и полярной станции моржей мы не видели, а видели только так называемых морских зайцев – лахтаков, тоже морское млекопитающее, но поменьше. Видимо, их было не так уж много и во время обитания поселения, во всяком случае, моржовую кость использовали вплоть до мельчайших осколков.

На полярной станции, кроме хозяев - метеоролога и механика, с нами жили рыжий кот Батон и два щенка норвежской лайки, которая родила и отбыла со своей экспедицией дальше, оставив детей на попечении полярников. Лайки были чудесные, с голубыми раскосыми глазами, они бегали за нами повсюду и были, судя по всему, очень довольны такой веселой компанией. Кот, напротив, нас не очень жаловал, ибо мы выселили его из пустой комнаты, которую он использовал под туалет – кот не любил лишний раз выходить на улицу, а добывать пропитание в поте лица ему никогда не приходилось. Мы вычистили кошачью комнату в первый же день и больше его туда не пускали, поэтому кот ждал как манны небесной вертолета, который нас увезет. В солнечные дни пляж Карского моря выглядел так, как и должен выглядеть пляж – песок, ракушки, море, чайки. Мы дважды купались – ощущения незабываемы, температура воды около 0, в воздухе от 10 до 18. Но все хорошее когда-нибудь кончается, и вертолет прилетел за нами в срок. Дальше мы должны были лететь на р. Юрибей, на то самое городище Ярте 6, которое несколько лет тому назад стало моим первым тундровым опытом, а наши американские друзья и Андрей Головнев отправлялись в далекий перелет на Чукотку. Грустно было, казалось что-то очень важное закончилось, и только спустя много лет мы поняли что же это было. А было – болезнь роста, переходный возраст, наш «организм» мучительно перестраивался с юношеского романтико-авантюрного лада на спокойный, домашний, семейный, научный вне зависимости от того, где мы с тех пор копали или разведывали. Это уже потом были раскопки на Ярте и в Зеленом Яру, были публикации и замечательный фильм, сделанный Татьяной, который мы все видели, наверное, раз по двадцать, но готовы смотреть бесконечно. Потом были новые люди в команде, сейчас странно говорить о них, как о новых – без них уже трудно представить себе нашу экспедицию: это В.Г.Железкин и Надя Смирнова, наш оператор Алексей Шестопалов по кличке Заяц – у нас любят давать «животные» прозвища и Н.А.Алексашенко, которая не убоялась подобно некоторым коллегам северных трудностей и другие. Но «сплавились» мы все-таки на Моржовом мысу.

   
© Ямальская археологическая экспедиция, 2003-2017
Яндекс цитирования