Здесь нашел интересный обзор

Н.В.Федорова. Каслание длиной в две тысячи лет: человек и олень на севере Западной Сибири.

«На Въсточной стране за Югорьскою землею над морем живут люди самоедь,…А ядят мясо оление да рыбу. а ездят на оленех. А платье носят соболье и оление.
А торг у них соболи.»

Сказание «О человецех незнаемых
В Восточной стране», XV в.

Сказание «О человецех незнаемых» дает превосходный по краткости и точности очерк системы адаптации тундрового населения севера Восточной Европы и Западной Сибири, вероятно, того, которое в той или иной степени вошло в состав ненецкого этноса. Уже из этого текста, написанного в XV веке, совершенно очевидно, что основой хозяйства населения, вернее, не только хозяйства, но всей жизни, являлся симбиоз человека и северного оленя. История его формирования растянута на несколько тысяч лет. Мы можем на основании пристального изучения всех наличествующих источников, и, главным образом, источников археологических, попытаться реконструировать ее в течении последних 2000 лет.

Парадокс: наиболее хорошо сохранившееся до наших дней ненецкое кочевое оленеводство выглядит наименее изученным с точки зрения его происхождения. Не приводя полную историографию вопроса по причине недостаточного для этого объема статьи, и упрощая многообразие исследовательских точек зрения, возможно представить себе все теории в виде двух больших групп: (1) «моноцентристы», которые происхождение оленеводства связывают с традиционными скотоводческими районами, т.е. полагают навыки приручения и использования оленя заимствованными у степных и лесостепных кочевников и полукочевников (Васильев, 1979; Крупник, 1989; Шнирельман, 1989; Вайнштейн, 1991; Хомич, 1995; Хазанов, 2000 и др.); (2) полицентристы, которые базируются на представлении о самостоятельном возникновении оленеводства в нескольких регионах (сводку см: Nelleman, 1961) и считают, что на севере Евразии толчком для его формирования послужило постоянное следование охотников за стадами оленей, в процессе которого, кроме всего прочего, вырабатывалась практика взаимовыгодного сосуществования человека и животного (Wiklund, 1913, Polhausen, 1954 и др.). Механизмы перехода от охоты к оленеводству могли быть разными, так, А.В.Головнев полагает, что первыми шагами на этом пути было «содержание небольшого поголовья промыслово-транспортных животных посредством стационарных сооружений – загонов, сараев («изб»), а также деревянных пут, привязей» (Головнев, 1993, с. 106) .

«Общепризнанной» гипотезой, по крайней мере в России, является моноцентрическая. Во всяком случае, именно она вошла во все капитальные труды по происхождению скотоводства (обзор см.: Хазанов. 2000), причем центром возникновения оленеводства ее приверженцы считают район Саяно-Алтая. Она базируется на теории саяно-алтайского происхождения самодийских народов, суть которой очень кратко заключается в следующем: (1) на Алтае в конце XVIII в. были зафиксированы народности, говорящие на самодийских языках; (2) это самоедоязычное население использовало оленей для езды верхом и под вьюк, знало жилище в виде чума и т.д.; (3) из этих фактов сделан вывод, что самодийские народы пришли на север Западной Сибири именно с Алтая, освоив там оленеводство, не ранее середины I тыс. н.э. На севере же Западной Сибири обитало досамодийское, палеоазиатское население, использовавшее оленя в качестве манщика, а в качестве транспорта употреблявшее собачьи упряжки.

Основные вопросы, ответам на которые посвящена статья, следующие: (1) когда и в каком виде на севере Западной Сибири появилось транспортное оленеводство? (2) так ли очевидна датировка возникновения крупностадного оленеводства в западносибирской тундре XVIII веком, или есть другие варианты?

Источники.

Для поисков ответа на эти вопросы есть несколько групп источников, а именно: письменные, изобразительные, фольклорные, археологические. Поскольку письменные источники касаются лишь довольно позднего времени, фольклорные не датированы, а изобразительные могут трактоваться по разному, в данном случае совершенно очевиден приоритет источников археологических, тем более, что за последние десять лет их количество резко возросло.

Кратко перечислю основные факты, полученные нами в результате археологических исследований на севере Западной Сибири и могущие послужить базой для рассуждения на тему о возникновении оленеводства в регионе или его дальнейшего развития.

Раскопки на городище (жертвенном месте) Усть-Полуй в черте г. Салехарда (I в. до н.э.) дали следующий материал: большое количество костяной гарнитуры для оленьей упряжи – налобники и блоки, костяные наконечники хореев, деревянный полоз нарты. Костяные блоки В.И.Мошинская в своей публикации материалов из раскопок В.С.Адрианова 1935-36 гг. посчитала принадлежащими собачьей упряжи (Мошинская, 1953, 1965), но сходство их с современными костяными блоками оленьей гарнитуры с одной стороны и детальный сравнительный трасологический анализ «археологических» и «этнографических» блоков, проведенный Н.А.Алексашенко, заставил нас склониться к мысли, что костяные блоки из раскопок В.С.Адрианова и наших принадлежат все-таки оленьей упряжи.

Фрагмент деревянного полоза размерами 107 х 5,5 см, толщиной 1,5 см принадлежит прямокопыльной, судя по ширине и толщине полоза, оленьей нарте.

В культурном слое памятника и раскопками 1935-36 гг. и нашими было обнаружено большое количество собачьих костей, главным образом, как-то организованных черепов. Оставляя за рамками статьи обсуждение сложных вопросов о том, каким образом и кто приносил в жертву собак, отмечу, что по данным исследований П.А.Косинцева все эти кости принадлежат мелким собакам, похожим на современную ненецкую оленегонку, использование которых в упряжке вряд ли было возможно.

Можно упомянуть еще один факт, хотя он и относится к области древнего искусства, при трактовке событий которого трудно избежать субъективности. Одной из особенностей материала городища (жертвенного места) Усть-Полуй, которая и сделала памятник известным во всем мире, является большое количество изделий из кости, украшенных орнаментами или скульптурными изображениями зверей, птиц и даже насекомых. Среди них часто встречается образ северного оленя. В отличие от остальных представителей фауны, олень никогда не изображался в виде целой фигуры – но всегда только головы, причем, с раскрытым ртом, иногда с высунутым языком и с чем-то вроде «ошейника» на шее, иногда оленьи головы выглядят как бы висящими на некоем столбе или дереве, иногда их клюет птица. Представляется вполне допустимым предположение, что это изображения оленей, принесенных в жертву, причем способом, принятым и сейчас, то есть задушенных (раскрытые пасти, высунутые языки, ремень на шее). А если так – возникает следующий вопрос: известны ли факты принесения в жертву «без пролития крови» дикого животного или это однозначное указание на «домашность» оленей?

Суммируя вышеприведенные факты, очевидно, что в археологическом материале I в. до н.э. фиксируется (1) использование оленей в транспортных целях (блоки, налобники, хореи, полоз нарты); (2) наличие мелких (охотничьих иили пастушеских) собак; (3) возможно, принесение оленей в жертву таким способом, каким и сейчас приносят в жертву домашних оленей.

На северо-западном побережье Ямала нами, вслед за В.Н.Чернецовым, было исследовано поселение Тиутей-Сале I (Ушедшие в холмы, 1998). Были вскрыты остатки, связанные, по крайней мере с двумя периодами проживания людей на этом поселении, для обоих из которых характерно: обитание в летнее (теплое) время, наличие наземных жилищ, заселение не производственным коллективом, но семейными группами. Археологические слои датированы как традиционным методом, так и по радиокарбону: ранний слой отнесен к VI – VIII, поздний - к XII – XIV вв. н.э. (Ушедшие в холмы, 1998, с. 65-66). В слое VI - VIII вв. обнаружен деревянный полоз нарты; в слое XII - XIV вв. – костяной олений налобник и деревянные модели нарт (по-видимому, детские игрушки). Кроме того, в слое XII - XIV вв. найдены кости двух особей собаки – взрослой и полувзрослой. Состав костного материала из культурных слоев поселения позволил говорить о преимущественном употреблении в пищу северного оленя и – для второго периода - заготовок песца в количестве, явно превышающем потребность живущих на поселении людей.

Нам с П. А. Косинцевым уже приходилось писать о невозможности существования людей в тундре в зимнее время до появления покупных продуктов и горючего (Косинцев, Федорова, 2001, с. 52). А для того, чтобы достичь столь удаленных районов в летнее время нужны были оленьи упряжки.

Городище Ярте VI расположено в 40 км от устья р. Юрибей на западном побережье Ямала, то есть, практически, во внутренних тундрах полуострова. Поселение имеет узкую дату, определенную по дендрохронологическому методу С.Г.Шиятовым и Р.М.Хантемировым: 46 датированных образцов распределились между 1071 и 1106 гг. (Шиятов, Хантемиров, 2000, с. 117-119). Археологически удалось зафиксировать остатки пяти периодов обитания на поселении в летнее (теплое) время, причем для трех последних были характерны наземные жилища (чумы - ?), деревянный остов которых, по-видимому, увозили с собой при перекочевках, так как при отличной сохранности дерева в культурном слое поселения, ничего более значительного, чем небольшие колышки из стволиков ивы полярной, найдено не было. При раскопках обнаружены, кроме всего прочего, следующие артефакты: костяные налобники оленьей упряжи, игрушечные деревянные нарты, большое количество орудий для выделки тонких ремней для плетения арканов, скелетные остатки собак мелкой (оленегонной) породы. Кроме того, 95 % костного материала из раскопок принадлежит северному оленю. Так же как и на поселении Тиутей-Сале I, зафиксировано обитание городища семейными коллективами, в составе которых были женщины и дети.

Обсуждение результатов.

Изучение систем хозяйственной адаптации населения циркумполярной зоны Западной Сибири в эпоху железа позволило выделить два основных типа. Первый основан на употреблении продукции, полученной от забоя северного оленя, и характерен для населения внутренних тундр Ямала. Второй, зафиксированный у населения, обитавшего в низовьях Оби и в северо-таежной зоне Западной Сибири, основан на рыболовстве в сочетании с охотой, в связи с чем население вело более или менее оседлую жизнь (Федорова, 2000, с. 9-11). Был сделан также вывод о совпадении современных типов хозяйственной адаптации населения циркумполярной зоны Западной Сибири с теми, которые выделены для эпохи железа, что говорит о гораздо более длительном периоде их формирования, чем считалось до сих пор (там же).

Изучение локализации разновременных археологических памятников на полуострове Ямал демонстрирует связь процессов освоения районов к северу от р. Юрибей и наличия транспортного оленеводства, без которого это освоение вряд ли было бы возможным: самые ранние памятники, известные к северу от р. Юрибей, одновременны городищу (жертвенному месту) Усть-Полуй.

Система хозяйственной адаптации у населения Ямальских тундр, сложившаяся к началу XII в. н.э. (а, возможно, и раньше), реконструированная по археологическим источникам, выглядит следующим образом: транспортное (саннное) оленеводство; использование мелких (охотничьих иили оленегонных) собак; высокоспециализированное хозяйство, основой которого являлась полная утилизация продуктов, полученных в результате забоя оленей; сложившаяся система сезонных перекочевок вслед за оленями; наличие наземных жилищ – чумов.

Подсчитать количество домашних оленей, бывших в собственности у населения, исходя из находок на археологических памятниках, практически, невозможно, но представить себе то вероятное минимальное количество, которое было необходимо для ведения реконструированного образа жизни, вполне реально. Допустим, что на городище Ярте VI одновременно существовали три жилища – минимальное количество для поселения в тундре. Зимовало население, оставившее памятники типа городища Ярте VI, по-видимому, где-то на широте г. Салехарда. Для того, чтобы оттуда достичь широты р. Юрибей, необходимо было иметь на одну нарту не менее шести оленей, и то, если мы примем, что одновременно запрягали только трех (олени при таких дальних перекочевках должны меняться). На рисунке начала XIX в. изображены легковые нарты (кстати, прямокопыльные), в которые запряжено по два оленя (Очерки истории Югры, с. 164). Но запечатленный эпизод происходил в зимнее время, в лесной или лесотундровой зоне – люди стоят среди деревьев, из под которых выезжают нарты. Современный аргиш насчитывает минимум 4 – 6 личных грузовых нарт (Зенько, 2001, с. 6). Допускаю, что личный аргиш (в нашем случае - аргиш одного жилища) в XII веке мог состоять из меньшего количества нарт, так как имущества было меньше – возможно, что и шесты для жилищ возили не каждый год, а завезли однажды и где-то спрятали. Примем за возможное количество четыре для грузовых и пять для легковых нарт (при условии, что в жилище живет семья из пяти – шести человек: семейная пара, один старик и трое детей разного возраста). Со всеми этими допущениями и принятием всякий раз минимально возможного количества, получается, что для формирования аргиша поселка из трех жилищ только ездовых оленей нужно не менее 162. Если прибавить сюда еще молодняк, который не запрягается в нарты, важенок, некоторое количество оленей для питания в дороге – станет очевидно, что стадо вряд ли было меньше 200 оленей, а, скорее всего, больше. Далее, возникает вопрос, каким образом могли сосуществовать на одном и том же месте стадо домашних оленей в 200 голов и больше, и то количество диких, которое давало возможность охотится на них, обрабатывать шкуры, питаться почти исключительно мясом и так далее? В принципе, наличие собственного стада и при этом охота на дикого оленя – вполне сочетаемые элементы хозяйства, но тогда объемы стад дикого и домашнего оленей должны иметь обратные значения, то есть домашнее стадо быть больше дикого.

Таким образом, к XII веку мы видим в археологических материалах полный набор фактов, характеризующих сформировавшуюся оленеводческую культуру. Более того, уже к этому времени, если не раньше, сложился тот симбиоз рыболовческого населения дельты и низовьев Оби и оленеводческой тундры, который фиксируется до сих пор, и который уже тогда создавал возможности для обмена продукцией, косвенным подтверждением чего может быть «товарное» производство пушнины, зафиксированное на поселении Тиутей-Сале I в слое XII – XIV веков, и столь же «товарное» производство ремней, замши и других продуктов оленеводства, обнаруженное нами в культурном слое городища Ярте VI. Полученная картина плохо соотносится с бытом охотников на дикого оленя, оленеводство у которых «…имело, в основном, транспортное значение и не было ведущей отраслью хозяйства» (Хомич, 1995, с. 51).

Каковы же критерии наличия крупностадного оленеводческого хозяйства, временем становления которого единодушно признается XVII, а окончательного сложения XVIII вв.?

Л.В.Хомич:
1. Оно (оленеводство – Н.Ф.) было крупнотабунным; средний размер стада определялся в 200-300 голов, хотя уже во второй половине XVIII в. имелись значительные колебания в размерах стад от 10-20 голов до двух-трех тысяч, что свидетельствует о наличии значительного имущественного неравенства.
2. При выпасе оленей использовалась пастушеская оленегонная собака.
3. При использовании оленей в транспортных целях их запрягали в нарты. Окарауливание оленьих стад также производилось на оленьих упряжках.
4. Ненцы не знали доения важенок, а также не применяли загонов и дымокуров (за исключением лесных ненцев).(Хомич, 1995, с. 50)

А.В.Головнев:
«Указанием на крупностадность оленеводства следует считать упоминание в источнике (даже единичное) подобного типа хозяйство. В отличие от многих других видов хозяйственной деятельности, крупностадное оленеводство не может быть подсобной отраслью, так как предполагает постоянную занятость владельца выпасом оленей» (Головнев, 1993, с. 89) «… для транспортного использования оленей летом необходима либо верховая езда (не фиксируемая у тундровых ненцев), либо – при нартенном способе передвижения – большое количество оленей (то есть крупностадное оленеводство)» (там же, с. 91).

Вроде бы ничто из приведенных выше описаний археологических фактов и реконструированного на их основе типе хозяйства у обитателей городища Ярте VI или поселения Тиутей-Сале I не противоречит этим критериям. Минимально потребный размер стада определился в количестве 200 голов, собака-оленегонка наличествует, оленей запрягали в нарты, использовали в летнее время. Возможно, какие-то иные данные зафиксированы в исторических (письменных) источниках?

Первыми письменными источниками, в которых упоминается «самоядь» (XII век – первая половина XV века) являются свидетельства «Повести Временных лет» и новгородских летописей, повествующие о местонахождении этого населения на «полночных странах» (сводку см. Щеглов, 1993, с. 16 и сл.). О значении оленей в их жизни есть лишь косвенное упоминание в сказочном сюжете о туче, из которой падают всевозможные блага: «бывает другая туча, и спадают оленци мали в ней, и взрастают, и расходятся по земли» (там же, с. 17). Понятно, что делать какие-то выводы об использовании оленей в хозяйстве «самояди» на основании этих сведений невозможно.

К концу XV в. относится сказание «О человецех незнаемых в Восточней стране». Отрывок из него приведен в эпиграфе к статье. Составителей сказания прежде всего интересовали сведения о товаре – «А торг у них соболи» (Плигузов, 1993, с. 79), который можно получить «в Восточней стране», пище – «А ядят мясо оление да рыбу» (там же, с. 78), и транспорте – «а ездят на оленех» (там же, с. 79). Описанный далее «мифический мир зверообразных народов» (там же, с. 17) был характерен почти для всех средневековых географических сочинений. Совершенно очевидно, что в Сказании нет и не может быть реальных, полных описаний хозяйства «самояди», а упомянуто лишь то, что представлялось важным составителям.

Подобные же сведения приводятся в «Записках о Московии» Сигизмунда Герберштейна, основанных на данных так называемого «Югорского дорожника», составленного, по-видимому, в XIV – XV вв. новгородскими и псковскими купцами, торговавшими с Югрой (На стыке континентов, 1996, с. 38): «…у моря, на соседних островах и около крепости Пустозерска обитают разнообразные и бесчисленные народы, которые зовутся одним общим именем «самоядь»…Там великое множество птиц и разного зверя, каковы, например, соболя, куницы, бобры, горностаи, белки и в океане животное морж…».

В XVI – XVII веках по прежнему крайне немногочисленные письменные источники сообщают о частых стычках продвигающихся на север Западной Сибири и укрепляющихся там русских отрядов с «воровской самоядью». Из этих источников можно лишь сделать вывод, что передвигалась эта самая самоядь на оленях, запряженных в нарты, причем и зимой и летом.

К самому началу XVIII века (1715 г.) относится «Краткое описание о народе остяцком» Григория Новицкого, в котором он, помимо всего прочего пишет: «…иные же мощнейшие множество оленей содержат, аки домашний скот…» (Путешествия по Обскому Северу, 1999, с. 37).

Несколько подробнее пишет об этом Василий Зуев (70-е годы XVIII века): «Щастлив из них тот, коего бог благословил стадами оленей; такой уже почти никогда ни о чем и не думает, хотя ходит также и за звероловством; однако сей труд принимает на себя от безделья, либо от великой скуки; оленей же кто стада содержит, тот у них и богатым называется». И дальше: «Санки, на которых ездят самоядцы, впрягая по два, по три и по четыре оленя, делаются из всякого, кроме тальника, дерева» (Путешествия по Обскому Северу, 1999, с. 218-222).

Итак, можно констатировать, что письменные источники не дают возможности установить время начала формирования крупностадного оленеводства, потому что сколько-нибудь подробные описания быта и хозяйства «самоедов» до XVIII века просто-напросто отсутствуют. Но и не дают возможности утверждать обратное, а именно, что в XV – XVI веке этого самого крупностадного оленеводства еще не было.

Фольклорные источники, в которых постоянно встречаются упоминания езды героев сказаний на оленях, дальних военных походов и богатой добычи, которая не в последнюю очередь состояла из тех же оленей, как я уже писала, не датированы.

Выводы.

Археологические материалы дают наименее субъективные и наиболее точные данные о типе хозяйства у населения Севера Западной Сибири и полуострова Ямал в эпоху железа. Полученные в результате раскопок последнего десятилетия факты свидетельствуют о том, что: (1) Оленеводство на севере Западной Сибири во всяком случае, в его транспортном (санном) варианте сложилось уже в последние века до Р.Х. (2) Никаких следов миграций из Саяно-Алтая ни в это, ни в предшествующее ему время на севере Западной Сибири по остаткам материальной культуры не фиксируется. Зато фиксируется обратный процесс – миграции из лесной зоны на юг вплоть до верховьев Оби в кулайскую эпоху (последние века до Р.Х.) (Грязнов, 1956; Троицкая, 1979). И если принять Саяно-Алтайскую гипотезу происхождения оленеводства «с точностью до наоборот», все встанет на свои места, в том числе и верховое оленеводство, которое сформировалось под влиянием соседей-коневодов, но у населения, знакомого до того с оленеводством нартенным. (3) Специфический для кочевого северосамодийского оленеводства набор признаков сложился во всяком случае уже к началу XII в., что, на мой взгляд, позволяет отнести процесс формирования крупностадного оленеводства к этому времени.

Литература

  • Вайнштейн С.И. Мир кочевников Центра Азии. М: Наука, 1991.
  • Васильев В. И. Проблемы формирования северо-самодийских народов. М: Наука, 1979.
  • Головнев А.В. Историческая типология хозяйства народов Северо-Западной Сибири. Новосибирск: изд-во Новосибирского ун-та, 1993. – 203 с.
  • Грязнов М.П. История древних племен Верхней Оби. – МИА, вып. 48. М-Л, 1956. С. 44-98
  • Зенько М.А. Современный Ямал: этноэкологические и этносоциальные проблемы. – Исследования по прикладной и неотложной этнологии, № 139. М, 2001. – 49 с.
  • Косинцев П.А., Федорова Н.В. Неней ненэц’ и сихиртя. // Самодийцы. Материалы IV Сибирского симпозиума «Культурное наследие народов Западной Сибири». Тобольск – Омск, 2001. С. 51 – 53.
  • Крупник И.И. Арктическая этноэкология. М: Наука, 1989.
  • Мошинская В.И. Материальная культура и хозяйство Усть-Полуя. – МИА вып. 35. М-Л, 1953
  • Мошинская В.И. Археологические памятники севера Западной Сибири. – САИ, вып. Д3-8. М: Наука, 1965.
  • На стыке континентов и судеб. Этнокультурные связи народов Урала в памятниках фольклора и исторических документах. Ч.1. Екатеринбург, изд-во «Екатеринбург», 1996. – 236 с.
  • Очерки истории Югры. Ред. Д.А.Редин, Н.Б.Патрикеев. Екатеринбург, изд-во НПМП «Волот», 2000. – 399 с.
  • Путешествие на Обской Север. Григорий Новицкий. Василий Зуев. Ред. С.Г.Пархимович. Тюмень, изд-во Ю.Мандрики, 1999. – 236 с.
  • Троицкая Т.Н. Кулайская культура в Новосибирском Приобье. Новосибирск: Наука, 1979. – 123 с.
  • Ушедшие в холмы. Культура населения побережий северо-западного Ямала в железном веке. Ред. Н.В.Федорова. Екатеринбург, изд-во «Екатеринбург», 1998. – 131 с.
  • Федорова Н.В. Семь лет Ямальской археологической экспедиции: итоги прошлого и задачи на будущее. // Научный вестник. Издание администрации Ямало-Ненецкого автономного округа. Вып. 3, 2000. С. 4 – 12.
  • Хазанов А.М. Кочевники и внешний мир. Алматы, «Дайк-Пресс», 2000. – 603 с.
  • Хомич Л.В. Ненцы. Очерки традиционной культуры. СПб, «Русский двор», 1995. – 334 с.
  • Шиятов С.Г., Хантемиров Р.М. Дендрохронологическая датировка древесины кустарников из археологического поселения Ярте VI на полуострове Ямал. // Древности Ямала, вып. 1. Екатеринбург – Салехард, 2000. С. 112 – 121.
  • Шнирельман В.А. Возникновение производящего хозяйства. М: Наука, 1989. Щеглов И.В. Хронологический перечень важнейших данных из истории Сибири (1032 – 1882). Сургут, «Северный дом», 1993. – 462 с.
  • Nelleman Georg. Theories on Reindeer- Breeding. Folk. Vol.3. Kopenhagen, 1961. P. 91 – 103.
  • Polhausen Henn. Das Wanderhirtentum und seine Vertstufen. Eine etnographischen – geographischen Studie zur Entwicklung der Eigenborenwirtschaft. Braunschweig. Albert Limbach Verlag, 1954.
  • Wiklund K.W. Frageschema fur der erforschung des renntiernomadismus.- Journal de la Soc. Finno-Ougrienne. XXX,17, 1913
   
© Ямальская археологическая экспедиция, 2003-2017
Яндекс цитирования