Статьи и обзоры nachodki.ru

 

Халев-ойка «Чайка-старик» – дух-покровитель с. Анеево на р. Северная Сосьва. Ему посвящено культовое место, расположенное в 5 км от впадения в Северную Сосьву протоки Посол. У северной оконечности прямоугольной поляны стоит старый, потемневший от времени и непогоды столб. К нему семью белыми полотнищами привязана 4-х метровая жердь с надетой на заостренную верхушку берестяной «шапкой». Ниже ее вырублен вкруговую поясок, образующий «шею». Выделенная таким образом «голова» придает жерди антропоморфизированный облик. На обращенной к поляне стороне «головы» вырублен силуэт парящей птицы с добычей в клюве. Сверху на жердь раньше было насажено серебряное объемное изображение чайки с развернутыми крыльями.

Возле жерди стоит небольшой столик для угощений Халев-ойке. К стороне поляны, противоположной месту прежнего обитания фетиша, выходит тропа. Поперек поляны с интервалом в 2,5 – 3 м уложены ошкуренные лесины (сынс-йив). На концах каждой из них вырублены объемные изображения личин.

Примерно в 2 м от крайней (дальней от Халев-ойки) лесины расположено кострище. Невдалеке от него – деревья, к ним привязаны веревки, на которых вели сюда жертвенных животных.

По обеим сторонам кострища лежат стволы деревьев, на которых сидели участники посещения; с одной стороны бревна отесаны.

Конек культового амбарчика венчает голова глухаря. Конструкция амбарчика (исключая «глухариное» оформление крыши) типична для мансийских культовых строений. Внутри – деревянная фигура богатыря Най-отыра, обвязанная тканью и закрытая сверху куском бересты.

За амбарчиком Най-отыра находятся остатки еще одного сумьяха . В него складывали приношения Халев-ойке.

Святилище Халев-ойки посещалось не только анеевскими мужчинами, сюда приезжали из других сосьвинских, ляпинских селений и даже с Оби. Женщины не только не бывали на этом берегу, но и мимо боялись ездить (они использовали для этого другую протоку).

Регулярные групповые посещения святилища совершались дважды в год – в начале лета (по большой воде) и в январе. Заранее сообща приобретали животное для жертвоприношения, запасались спиртным. Тот, кто не мог поехать сам, отправлял с другими свой арсын и свою долю в общую трапезу – бутылку водки, съестное. Арсыны привязывали к кедрам рядом с Халев-ойкой.

Выезжали на святилище утром, чтобы успеть к вечеру вернуться в селение: ночевать у Халев-ойки не полагалось. Доплыв до места, причаливали лодки к противоположному от святилища берегу. Там все выходили из лодок, снимали обувь и надевали специально приготовленные к этому дню сас-няры «обувь из бересты». Появиться у Халев-ойки в обычной обуви было нельзя – это означало бы осквернение святого места (зимой переодевание не производилось, поскольку снег предохранял «священную землю» от соприкосновения с обувью). Одев сас-няры, люди снова рассаживались по лодкам и переправлялись на другой берег, к Халев-ойке.

Выйдя из лодки на священный песок ялпын рось , каждый бросал здесь монету. Затем шли гуськом по тропе к святилищу. Возглавляли шествие три старика – хранители культового места (эти обязанности человек исполнял пожизненно, замена происходила только в случае его смерти).

Придя на место, собирали для костра хворост, сучья, сухие, уже упавшие на землю древесные стволы. Рубить (хотя бы и сухостой) здесь воспрещалось, точно также нельзя было охотиться, брать ягоду – все на этом месте принадлежало хозяину, Халев-ойке.

Между тем жеребенок (иногда олень), которого привозили с собой, стоял, привязанный к специальному столбику анквал примерно в 3 м от костра. Глаза жеребенка завязывали куском белой ткани, на спину клали хранившееся в амбарчике священное покрывало ялпынг-улама . После этого один из хранителей обращался к Нуми-Торуму с почтительным приветствием, в котором подчеркивалось, что люди всегда помнят о роли и значимости вседержителя, и испрашивал благословения на жертвоприношение. Затем покрывало снималось с животного и оно оглушалось ударом обуха топора в лоб. Оглушенному жеребенку (или оленю) вспарывали шею, снимали с него шкуру и, быстро разделав тушу, опускали в котел с уже кипящей водой. Сварившееся мясо раскладывали в три долбленых деревянных блюда-корытца. Каждый из хранителей брал в руки по блюду. Одно из них устанавливали у костра (оно предназначалось огню), два других уносили к Халев-ойке и Най-отыру. При этом первыми двигались два старика-хранителя, третий нес собранные у приехавших подарки-приношения, предназначенные кумирам. Вслед за хранителями двигались остальные (кроме приехавших из других селений – они оставались у костра). Замыкали шествие молодые люди, впервые оказавшиеся на святилище. Они должны были, перешагивая (перепрыгивая) через каждую сынс-йив, бросать монету. Так осуществлялось приобщение к конфессиональной общине. В прошлом эта процедура являлась, видимо, одним из элементов инициации.

Переступив через ближнюю к Халев-ойке сынс-йив, останавливались. Хранители ставили блюдо и спиртное на столик (для Халев-ойки) и в амбарчик – Най-отыру. Поставив блюдо, хранитель обращался к Халев-ойке с приветствием-молитвой. Основное ее содержание сводилось к просьбе об удаче в промысле («удачном лете» – если посещение происходило весной) и о здоровье людей. Во время молитвы присутствовавшие трижды кланялись в сторону Халев-ойки и трижды поворачивались «по солнцу».

После этого все, кроме хранителей, отходили обратно к костру. Хранители укладывали в ура-сумьях принесенные дары и удалялись в лес. Там, за изображением Халев-ойки (куда никто не смел заходить), в дупле одного из деревьев находилась сокровищница. В ней хранились деньги, пожертвованные духу.

Тем временем мясо в блюдах, стоявших у Халев-ойки и Най-отыра, успевало остыть настолько, что от него переставал идти пар. Это означало, что духи, которым было поставлено угощение, уже насытились (вместе с ними, как считалось, в «трапезе» принимали участие и другие лесные духи). Теперь все мясо принадлежало людям, начинался всеобщий пир.

Каждое посещение святилища включало и «спортивно-развлекательную» часть. После пиршества начинались состязания по прыжкам в длину. Нужно было с разбегу, оттолкнувшись от первой сынс-йив, прыгнуть как можно дальше (сынс-йив в переводе информаторов звучало как «дерево для прыганья»). Эти прыжки ассоциировались с полетом. В некоторых бытовых рассказах упоминаются люди, пользовавшиеся особым расположением Халев-ойки. Знаком этого были их «рекорды» – они якобы преодолевали в прыжке расстояние от первой до последней сынс-йив (что в действительности, конечно, невозможно – это более 16 м). Другим видом состязания было перетягивания: на шеи двух стоящих напротив друг друга мужчин набрасывался связанный кольцом ремень, и каждый из них старался перетянуть другого.

После состязаний шли обратно к воде и рассаживались в лодки. Прощаясь с Халев-ойкой, описывали семь кругов по воде (по движению солнца) и кричали, подражая чайкам. Завершалось действо гонкой на лодках.

Помимо коллективных посещений святилища практиковались и индивидуальные «визиты» к Халев-ойке. Это случалось, чаще всего, при тяжелой болезни кого-либо из сельчан и сопровождалось бескровным или кровавым жертвоприношением. Животное в этом случае приобреталось за счет больного или его родственников. В церемонии непременно участвовали хранители святилища, а также лица, приглашенные жертвователем. В обращении к Халев-ойке хранитель сообщал, во имя чего приносится жертва, и просил сделать все возможное для возвращения больному здоровья. Развлекательно-игровые моменты при таких посещениях опускались.

Святилище было не только местом отправления обряда, оно одновременно являлось местом отдыха, разрядки, общения людей (очень существенно при этом участие в обрядах только мужчин – человек на время освобождался от многочисленных социальных табу, связанных с общением между полами). Здесь происходила кооптация новых членов в конфессиональную общину, объединяющую, как правило, все взрослое мужское население поселка. Здесь же демонстрировались сплоченность общины и одновременно противопоставленность ее остальному миру. Идеологически это связывалось с представлениями об общем предке и регулярно манифестировалось в совместных ритуальных действиях.

Литература: Анучин, 1899; Гемуев, 1990 б; Гемуев, Сагалаев, 1986; Гондатти, 1888; Чернецов, 1927; Чернецов, 1939

И.Н. Гемуев

 

Холи эрыг «утренняя песня», уй кэсилтан эрыг «песня пробуждения зверя» – песня пробуждения медведя, звучащая каждое утро на медвежьем празднике. Обычай предписывает сольное исполнение и необязательное присутствие публики в противовес коллективному исполнению медвежьего эпоса перед массовой аудиторией. Песню пробуждения исполняет охотник, убивший медведя. Он должен провести ночь рядом с медвежьей головой, а на рассвете, не зажигая света, спеть холи эрыг.

Литература: Kannisto, 1958

Г.Е. Солдатова

 

Хонт-Торум «Бог войны» – сын Нуми-Торума , верховного бога. Он обладал необычайной силой и, согласно легенде, хотел воевать с верхними людьми , которые «были спущены с неба, чтобы сделать остров». Сделав остров, «они превратились в лисиц, переплыли материк и через Обь, Сосьву и Ляпин пришли в Пупы-я «реку духов». У этих людей (братьев) была сестра. Хонт-Торум собирался воевать с ними, но влюбился в сестру и остался здесь».

Согласно другой легенде, Хонт-Торум одержал победу над семью ненецкими богатырями, в память о чем было устроено культовое место Сат-виклы.

Святилище Хонт-Торума находится приблизительно в 80 км от устья р. Кемпаж, где в нее впадает р. Пупы-я. Раньше сюда приходили мужчины селений Хошлог, Хурумпауль, Ломбовож, Ханглы; реже бывали жители с. Санья.

Изображение Хонт-Торума расположено в северо-западной части кедрового «острова». Его остов составляют три связки стрел, из которых одна, расположенная вертикально, образует тулово фигуры, а две другие, укрепленные крест-накрест, – руки. Все стрелы укреплены наконечниками вверх. Тулово из стрел как бы запеленато в куски белой ткани. К рукам привязаны многочисленные полоски ткани с монетками в уголках (приклады). На голове Хонт-Торума, образованной из наконечников стрел и лезвия ножа, надета остроконечная шапка, сшитая из клиньев ткани синего и красного цвета.

Раньше Хонт-Торум «жил» в специально сооруженном для него жилище. Впоследствии от шалаша остались лишь четыре опорных столба и три прогона. Здесь же на земле лежат фрагменты берестяных полотнищ, которыми был покрыт шалаш. Когда на шалаше была берестяная кровля, изображение Хонт-Торума, привязанное к центральной опоре, находилось под навесом. Возможно, для устройства пристанища божеству была использована архаичная форма охотничьего сезонного жилища обских угров.

В восьми метрах к юго-западу от жилища Хонт-Торума находится ура-сумьях . В центре сумьяха под грудой платков и шалей белых и светлых тонов – деревянное антропоморфное изображение жены Хонт-Торума – Суй-ур-эквы. Фигура богини изготовлена из цельного куска дерева. Голова (обтянутая куском кумача) сверху плоская, к подбородку линии плавно закруглены. Лоб выпуклый, лицо плоское, нос прямой, брови показаны неглубокими канавками, глаза и рот обозначены серебряными монетами рубежа XIX – XX вв. От подбородка к груди идет выступ-гребень, плечи покатые, руки слегка намечены. Тулово плоское, на животе – еще одна врезанная в дерево серебряная монета, служившая «вместилищем» жизненной силы. Ноги фигуры показаны обрубками разной толщины.

К юго-западу от изображения Хонт-Торума стоят второстепенные персонажи святилища Энки и Хуси.

Фигура Хуси, сурового воина, неустрашимого исполнителя приказов Хонт-Торума, представляет собой деревянную скульптуру высотой около 130 см. Остроконечная голова вырублена топором. Треугольной формы нос выступает над стесанными щеками, глаза показаны в виде продолговатых лунок, а рот обозначен несколькими горизонтальными зарубками.

Энки, целиком укутанная белой тканью, изваяна более тщательно, в ином стиле. Скульптор, вырубив прямоугольный нос, и перпендикулярно ему линии надбровных дуг, стесал дерево, и на лице появились плоские щеки. Глаза мастер обозначил овалами, вырезав их углом лезвия, и аккуратно прорубил рот и брови. Энки одета в халаты, перемежающиеся с кусками ткани.

Культовое место Хонт-Торума является реликтом т.н. «княжеских» святилищ. С возникновением у обских угров военно-потестарной организации, реально существовавшей в виде «княжеств», стали возникать в укрепленных городах, в резиденциях «князей» святилища, являвшиеся сакральными центрами таких образований. В условиях намечавшейся консолидации «князья» не могли не использовать такой мощный рычаг власти, каким была религия. Почитание «княжеских» святилищ не прекратилось вместе с падением княжеств, но святилища из крепостей были перенесены в тайгу или воссоздавались там.

Литература: Баландин, 1939; Бахрушин, 1955; Гемуев, Сагалаев, 1986; Чернецов, 1939; Kannisto, 1958; Munkácsi, 1892

И.Н. Гемуев, А.М. Сагалаев

 

Хортхан-ойка «ястреб-старик», мифический герой, тотемный предок-покровитель. Согласно традиционным верованиям манси, большинство предков-покровителей селений сочетало в себе черты воителя-богатыря и птицы. Манси из ю. Тоболдиных не употребляли в пищу птиц, заклеванных ястребом, т.к. последний являлся их тотемным предком.

В фольклоре Хортхан-ойка представал сильной, коварной фигурой. Известно записанное И.И. Авдеевым предание, в котором сыновья раненого Старика-Чайки , также тотемного предка группы сосвинских манси, обратились к Старику-ястребу с просьбой вылечить их отца. Конец этого предания печален: когда сыновья Чайки, поверив Ястребу, оставили его наедине с больным, то войдя через некоторое время в дом отца, увидели:

...Нет в доме Старика – озерной чайки,

На столе лежит лишь куча костей.

Съел ястреб больного отца,

А сам улетел прочь...

Фольклор, как правило, сохраняет существующую в мифологическом мире мансийских богов и духов иерархическую систему. В приведенном выше фольклорном тексте Старик-ястреб демонстрирует свое явное преимущество перед другим тотемным предком Стариком-чайкой и действует не считаясь с этическими нормами.

Литература: Авдеев, 1936; Гемуев, 1990 а; Гемуев, 1990 б; Источники..., 1987

А.А. Люцидарская

 

Хоталь-эква «солнце-женщина». В мансийской традиции Солнце связывается с женским началом и теплом, и часто выступает в качестве жены или сестры Месяца (Луны), олицетворявшего холод и мужское начало. Согласно одному из преданий, Солнце и Луна в начале мироздания находились в подземном царстве мертвых, но были похищены и вызволены оттуда Мир-сусне-хумом .

Культ Солнца не был в полной мере развит и оформлен в культурной традиции манси, что по всей видимости подтверждает предположение о том, что солярные мифы с включением Солнца в пантеон основных богов возникали в обществах, где во главе государственного объединения находился царь (правитель). У манси, достигших лишь стадии оформления военно-потестарной организации, культ солнца как самостоятельного бога сложиться не мог. Солнце в мансийской традиции лишь податель тепла и света в образе небесной женщины. В одном из сказаний Солнце представляется старухой, живущей в доме на небе. Когда Солнце выходит из дома – наступает день, а когда находится в доме – ночь. На Северной Сосьве для того, чтобы выглянуло солнце, произносили специальное заклинание, при этом успех (солнечная погода) такого заклинания должен был обеспечить мужчина, принадлежащий фратрии Мось; считалось, что при обращении к солнцу мужчины из фратрии Пор погода только ухудшится. Такой казус можно объяснить, вспомнив, что имеющий солярные черты Мир-сусне-хум являлся одним из богов-покровителей фратрии Мось и находился в некой, отраженной в мифологии, конфронтации с покровителем фратрии Пор – медведем (Ялпус-ойкой ).

По солнцу, как и по луне, манси предсказывали погоду. Хорошую погоду предвещал сохранявшийся в кронах деревьев солнечный свет после заката: «солнце оглядывается», говорили манси. Появление по обе стороны от солнечного диска двух ложных солнц предвещало перемену погоды, а верхнее ложное солнце называли «снежной лодкой», т.к. это явление предвещало снег.

Литература: Айхенвальд, Петрухин, Хелимский, 1982; Гемуев, 1990 а; Мифы народов..., 1988; Источники..., 1987; Ромбандеева, 1993; Kannisto, 1958; Karjalainen, 1927; Munkácsi, 1892-1902; Munkácsi, 1902

А.А. Люцидарская

 

Хум йикв «мужской танец», Нэ йикв «женский танец» – танцевальный раздел медвежьего праздника, в котором принимают участие и мужчины, и женщины. Мужчины танцуют первыми. В ортодоксальном варианте после окончания священных песен уй эрыг вокруг главного певца первыми танцуют мальчики, затем исполнители священных песен, и, наконец, все остальные мужчины. Женские танцы открывают девочки, потом выходит самая пожилая женщина, другие женщины танцуют последними. Очередность появления танцоров определяется их социальным и ритуальным статусом: мужчина в принципе «чище», чем женщина; среди мужчин мальчики и участники сакрального действа наиболее «чистые»; соответственно девочки и пожилые женщины находятся на более высокой ступени, чем другие (ритуально «нечистые») женщины.

Дифференцированность танцующих подчеркивается музыкальными средствами. Для каждой группы существует особая мелодия, исполняемая на музыкальном инструменте, например, ойка йикв тан «мелодия мужского танца», эква йикв тан «мелодия женского танца», агит йикв тан «мелодия танца девушек» и т.п.

Литература: Жоpницкая, 1980; Kannisto, 1958

Г.Е. Солдатова

 

Хумпал «пол-человека», человекообразное однорукое лесное существо, у головы которого отсутствует часть от одного уха до затылка; дух, враждебный людям. На нижней Конде считалось, что хумпал иногда преследует людей. Кто сумеет, убегает в болото, – т.к. одна нога лесного духа зажата в планки, то по болоту он бегать не может. Представляя данный персонаж на медвежьем празднике, якобы отсутствующую часть головы закрывали красным платком; одну половину тела с укрытой рукой одевали в красное, а другую (с рукой) – в белое сукно.

У пелымских и кондинских манси был известен комполэн – полузверь, получеловек. «Волосатоглазому, волосатоногому» духу Кумпэленгу, который, согласно верованиям манси, имел человеческий облик, жил в чащобе и помогал в охоте, приносили жертвы весной и осенью.

Литература: Мифы..., 1990; Kannisto, 1958

А.В. Бауло

   
© Ямальская археологическая экспедиция, 2003-2017
Яндекс цитирования